Олег Дорман, режиссёр
Биография (свернуть)
Олег Вениаминович Дорман, режиссёр.
Родился в Москве 16 марта 1967 года. В 1983 году не прошел по возрасту в мастерскую Марлена Хуциева (ВГИК) и поступил на заочное отделение в сценарную мастерскую Семёна Лунгина и Людмилы Голубкиной. После службы в армии перешел на очное отделение сценарного факультета (мастерская В.Черныха и Л.Кожиновой), а затем в режиссерскую мастерскую Марлена Хуциева и закончил ее с отличием в 1993 году.
Работал ассистентом по монтажу на киностудии Горького. Опубликовал радиопьесы, переводы англоязычной прозы (перевод прозы Вуди Аллена «Иностранная литература» №1, 2001, книга рассказов Вуди Аллена «Шутки Господа» и книга пьес Вуди Аллена «Риверсайд Драйв») и драматургии, а также статьи о кино (в частности статью о М.М.Хуциеве, заметку о В.И.Юсове, напечатанные в «Экране и сцене», статью о С.Л.Лунгине в газете «Русская мысль», воспоминания о Микаэле Таривердиеве для книги «Я просто живу»).
Перевел мастер-класс К.Кесьлевского (издательство «Киноцентр» и «Интерньюс») и статьи о Кесьлевском (К.Занусси «Прощай», Х.Вайнштейн «Выпить и закурить в Лос-Анджелесе»).
Соавтор музыки к фильму Марлена Хуциева «Бесконечность».
Фильмография
- 1988—1989 — «Этюд освещения» (игровой; диплом ВГИКа, посвящен Жоржу Мельесу).
- 1990 — «Вспоминая Раневскую» (документальный, «Экран», 2 серии, совместно с Алексеем Габриловичем).
- 1991 — «Мой друг — стукач» (документальный).
- 1995 — «Желание знать» (документальный).
- 1995 — «Евгений Агранович: победитель» (документальный).
- 1996 — «Свой голос» (документальный, 2 серии).
- 1997 — «Дневник прогульщика» (документальный, 5 серий).
- 2003 — «Иосиф Бродский. Полтора кота» (второй режиссер).
- 2007 — «Рэбе в аэропорту» (документальный) www.youtube.com/watch?v=1eGvQix7bcM.
- 2008 — «Подстрочник» (документальный, 15 серий, в производстве с 1997 года).
Эфир: 21 октября 2009 (радио "Голос России")
Послушать:
Скачать:
|  |
Часть 1
Д.БЕРЛИН: Дорогие друзья, уважаемые слушатели, это очередной выпуск программы "Мастера". У микрофона Диана Берлин. И я с огромным удовольствием представляю Вам сегодняшнего гостя. Я сейчас подумала о том, что это - самый молодой герой этого цикла. Вот так оно случилось. Режиссер кино Олег Дорман у нас сегодня в гостях. Здравствуйте!
О.ДОРМАН: Здравствуйте!
Д.БЕРЛИН: Ну, для начала, я буквально несколько слов о Вас скажу, Вы мне скажете, что так, что не так. Вы поступали в мастерскую Марлена Хуциева.
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Но, не поступили…
О.ДОРМАН: Не поступил, потому что мне было 16 лет, и Марлен Мартынович решил, что меня все равно возьмут в армию. Это был момент, когда ВГИК снова перестал давать бронь. И поэтому, хотя я хорошо прошел, он меня не принял. И меня взяли на заочное отделение сценарного факультета, где преподавали какие-то мне не известные Лунгин и Голубкина. Про Лунгина я знал только то, что он сделал сценарий фильма "Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен", а про Голубкину и вовсе ничего не знал. Я поступил к ним, действительно учился там два года, потом пошел в армию, а когда вернулся, то попал уже на новый набор к Марлену Мартыновичу, и закончил его мастерскую.
Д.БЕРЛИН: Ну, я думаю, Вам в дальнейшем не пришлось жалеть, что Вы учились у Семена Лунгина?
О.ДОРМАН: Нет, я думаю, что это было одно из самых счастливых происшествий в моей жизни. И когда потом Лилиана Зиновьевна Лунгина, которая представляется зрителям в фильме, как Лиля, поэтому, я буду ее так звать, хотя, конечно, я с ней был по имени и отчеству. Когда она в фильме говорит, что надо помнить то, что поначалу кажется неудачей, может обернуться удачей. Когда я это услышал, я подумал, что я и сам хорошо знаю одну такую историю.
Д.БЕРЛИН: Об этом фильме мы как раз и будем говорить именно об этом фильме. Я хочу сказать Вам, уважаемые слушатели, что наверняка очень многие из Вас, воспользовались тем несказанным подарком, который преподнес нам Российский канал сравнительно недавно. И мы четыре вечера не отходили - поздних вечера - четыре, да? Правильно?
О.ДОРМАН: Да, правильно.
Д.БЕРЛИН: Не отходили от телевизора. И, вы знаете, вот, правда, как человек, который долго-долго не пил, и вот он нашел в этой пустыне, ну, немножко, хотя бы немножко, но свежей-свежей, чистой-чистой воды, вот мы припали к этому. И я еще раз хочу сказать, огромное спасибо руководству Российского канала, и всем, кто имел к этому отношение. Так вот. Человек, который непосредственно придумал, записал, смонтировал, то есть режиссер этого фильма, а по сути - автор - так оно получается, да? Вы один …
О.ДОРМАН: Ну, я бы все-таки сказал, что настоящий автор это Лиля Лунгина.
Д.БЕРЛИН: Конечно! Конечно! Но у Вас не было автора сценария?
О.ДОРМАН: Нет, конечно…
Д.БЕРЛИН: У Вас был режиссер, и был главный герой, главная героиня, которую надо было увидеть! Вам же… Сколько лет было, когда Вы начали эту съемку?
О.ДОРМАН: Двадцать девять, я думаю…
Д.БЕРЛИН: Это был год?…
О.ДОРМАН: Девяносто седьмой. Значит, мне было тридцать ровно.
Д.БЕРЛИН: Тридцать лет. Девяносто седьмой год. Вы начали снимать?
О.ДОРМАН: Начали и закончили. Потому что для того, чтобы продолжить съемки, нужны были деньги. Ее история пролегла через множество разных мест, и разных стран. И снять это было на свои собственные деньги никак невозможно. Поэтому мы искали средства, это вот заняло следующие 11 лет.
Д.БЕРЛИН: Понятно. Вы знаете, Олег, я очень Вас прошу, ну, немножко, вот Ваши впечатления об этой удивительной женщине. Расскажите, может быть, для тех, кто не видел фильм. Может, нам повезет и его еще раз покажут…
О.ДОРМАН: Вы знаете, это совершенно невозможно сделать. Можно сказать, что я фильм-то взялся снимать именно потому, то я не способен был бы иначе передать свое впечатление от нее. Не просто восхищение и восторг, и уважение - а во всей его полноте. Не мог бы. Я и сейчас не возьмусь. Я могу только сказать, что встреча с таким человеком, для жизни - решающая. Потому что по другим людям мы судим о том, что такое храбрость, честность, любовь, и правда ли то, что пишут в книжках. Или неправда. И вот по ней я видел, что - правда. Надо сказать, что у меня в жизни была такая встреча один раз заочная. Это просто, как пример влияния человека. Я делал с моим старшим другом и учителем Алексеем Евгеньевичем Габриловичем, фильм "Вспоминая Раневскую". И так случилось, что я, значит, совсем маленький еще человек по возрасту, оказался первым в ее архивах. В ЦГАЛе. И прочитал то, что сейчас имеют, по-моему, счастье большое, читать миллионы людей в форме теперь маленькой книжечки. "Дневник на клочках" она называется. Я прочитал эти клочки, и это было тоже одно из решающих потрясений жизни. Именно потому, что эти клочки не предназначались для публикации. И вообще я себя чувствовал крайне неловко, что я читаю такие интимные вещи. Это был дневник совершенно одинокого и великого человека. Великого. Не потому, что прославленный, и не потому, что такое искусство сотворил в жизни, а именно личности великой. Я понял, что это такое. Заодно, я понял, каково живется по настоящему большому человеку. И, что, видимо, трагичность его жизни - она неотъемлема от величия души. И вот я рассказываю это к тому, что у меня один раз случился такого рода опыт. Ну, конечно, я, как и многие люди, как и вот теперь зрители "Подстрочника" думал: "Больше таких нету!". Это нормальная мысль. А на самом деле есть. Конечно, есть! Я думаю, что и сейчас есть. Просто, всему свое время. И должно повести, чтобы с таким человеком встретиться. Ну, вот мне повезло - это раз. А кроме того, мне повезло заниматься таким ремеслом, которое позволяет поделиться своим восторгом с другими людьми. Потому что только это было движущей силой, конечно.
Д.БЕРЛИН: Вы знаете, прежде чем мы перейдем к самому фильму, потому что, конечно, мы сегодня о нем будем говорить, так или иначе. Даже если на другую тему, мы все равно будем к нему возвращаться.
О.ДОРМАН: Хорошо.
Д.БЕРЛИН: Это понятно. Я бы хотела задать Вам вот такой вопрос. Ваш отец - известный кинорежиссер Вениамин Дорман. Известный. Его фильмы знают несколько поколений. Знают, любят и ценят. Вы же жили в этом! Вы же жили в кино!
О.ДОРМАН: Да, думаю, да.
Д.БЕРЛИН: Это все-таки, как-то определило. Хотя, далеко не все дети известных режиссеров становились потом режиссерами…
О.ДОРМАН: Вы знаете, я…
Д.БЕРЛИН: И плюс еще Вы же перешли на документальное кино?
О.ДОРМАН: Это уже два вопроса.
Д.БЕРЛИН: Да! Да.
О.ДОРМАН: Во-первых, я об этом все напряженнее думаю. И, наверное, никогда не получу настоящего ответа. У меня никогда не было идеи, что я буду заниматься чем-то другим. Я не могу вспомнить, почему я решил, что я буду снимать кино.
Д.БЕРЛИН: Ну как, и в школе?
О.ДОРМАН: Да, и в школе… В 9-ом классе, я очень этим горжусь, снял первый игровой полнометражный звуковой фильм на 8 миллиметров по пьесе Хмелика. Была замечательная пьеса "А все-таки, она вертится!", из которой потом позже, Михаил Казаков сделал фильм "Если верить Лопотухину". Такой был фильм.
Д.БЕРЛИН: Вы сами выбрали эту пьесу, да?
О.ДОРМАН: Да-да.
Д.БЕРЛИН: На ней остановились…
О.ДОРМАН: Конечно, конечно. Я об этом думаю, потому что профессия оказалась гораздо более зависимая, чем я себе представлял в годы, когда отец мой работал. Как ни странно. И я пытаюсь понять, может быть, я ошибся, может быть, я напрасно не задумался, чем я хочу заниматься. Но теперь, видимо, уже поздно. А что касается вот документального кино, для меня никогда не было никакой разницы между этими двумя видами кино. То есть, буквально никакой. В документальном кино я люблю то, что художественно. Вот и все. И каждый раз я себе говорил, что этот документальный фильм последний, потому что все равно есть такой комплекс неполноценности…
Д.БЕРЛИН: А вот следующий будет художественный…
О.ДОРМАН: А следующий будет художественный, да. Хотя, на самом деле, конечно, для меня они все художественные. И "Подстрочник" в первую очередь.
Д.БЕРЛИН: Вы смотрели вот фильмы отца? Конечно же? Да!
О.ДОРМАН: Еще бы!
Д.БЕРЛИН: И их смотрела вся страна. И "Ошибка резидента" и "Судьба резидента", и "Земля до востребования". "Пропавшая экспедиция" - потрясающий фильм.
О.ДОРМАН: Это мой любимый фильм.
Д.БЕРЛИН: "Пропавшая экспедиция", да. И много других, и последний фильм - "Разорванный круг".
О.ДОРМАН: "Разорванный круг". На нем я уже работал рядом с папой. Потому что пап был тяжело болен, никому об этом не говорил, вида не подавал…
Д.БЕРЛИН: И Вы не знали?
О.ДОРМАН: Нет, я знал прекрасно. И только теперь с годами я понимаю, степень его мужества. Есть такое мужество, о котором ни в коем случае никто не должен знать. Иначе оно не настоящее. Вот это было такое, настоящее. Он был весел, дружелюбен, доброжелателен. Врачи примерно сказали, сколько ему осталось. Он посчитал, что успеет закончить фильм уже начатый, закончил и вернулся в больницу.
Д.БЕРЛИН: Ну, вот Вы когда смотрели, и тем более, сами уже принимали участие в работе над последним фильмом, было ли такое, чтобы Вам хотелось потом перенести в свои работы? Ну, не буквально…
О.ДОРМАН: Я думаю, что это все уже в крови. Такого отдельно не было. Я думаю, что это все во мне. Я Вам могу рассказать смешной и волшебный случай. Я родился у папы, когда ему было 40 лет, и первых его картин я не видел. Ведь, раньше телевидение не показывало все время старое кино. И я не видел "Легкой жизни", его комедии. До "Резидента" он снимал комедии. И детские фильмы по Виктору Драгунскому "Веселые истории". Была такая картина. Я их не видел. И, в частности, я никогда не видел фильм "Штрафной удар". Вот известно, теперь известно, потому что его все время крутят. Папы не стало. Прошли годы. И я увидел по телевизору какое-то кино, судя по изображению годов 60-х, с не очень мне известными актерами. Через три секунды я подумал: "Это папин фильм!". Я не могу объяснить - почему. Это оказался "Штрафной удар", про который я ничего не знал. Ну, я знал, что это фильм про футбол, или про какой-то спорт. Нет, не было, ни малейшего прямого намека с экрана мне, чтобы догадаться. Я почувствовал по интонации, по всему. Не знаю почему… Так что это, видимо, где-то существует как природа моя.
Д.БЕРЛИН: Ну, хорошо. Потом. Вы начали снимать документальные фильмы. Да! Вы же еще переводили! Если Вы переводили Вуди Аллена, то …
О.ДОРМАН: … переводил, да…
Д.БЕРЛИН: То есть у вас - свободный язык.
О.ДОРМАН: У меня обычный школьный язык, но мне казалось, что… Во-первых, юмор Вуди Аллена тот, который я знал в своей семье. Все друзья отца и сам отец шутили именно так. Потом и я шутил примерно также. Но на русском языке такого юмора не было. Мне захотелось в начале, чтобы мои друзья посмеялись. Ну а потом оказалось, что это можно еще кому-то показать.
Д.БЕРЛИН: Но это выходило?
О.ДОРМАН: Да, конечно, это вышло несколько книжек.
Д.БЕРЛИН: Вот я, к сожалению, это пропустила.
О.ДОРМАН: Вообще, странно, Вы сейчас сказали про это, а я отчасти Вуди Аллену обязан фильмом "Подстрочник".
Д.БЕРЛИН: Как? Где пересечения? Как интересно!
О.ДОРМАН: И вообще, удивительно, да? Вы меня спрашиваете, и я думаю о том, как невозможно начать историю ни с какой точки. Видите, Вы спросили про отца, она начинается и там! А вот как связано это с Вуди Алленом. Когда я перевел несколько рассказиков и показал их редактору Ксении Яковлевне Старосельской в издательстве "Иностранная литература", она отнесла эти рассказы в издательство "Иностранка", созданное тогда только что при журнале. И руководила этим издательством Варя Горностаева. По-прежнему, молодая и по-прежнему очаровательная женщина. Вот, в результате, именно Варя Горностаева и ее муж Сережа Пархоменко отдали фильм "Подстрочник" своему другу Григорию Шаловичу Чхартишвили, известному читателям как Борис Акунин, и бывшему в свое время заместителем главного редактора журнала "Иностранная литература". Наверное, оттуда они его и знали. А он передал диски с фильмом своему молодому знакомому Леониду Парфенову, который в свою очередь отнес их своим знакомым и коллегам на российский канал.
Д.БЕРЛИН: То есть, переплетено всё?
О.ДОРМАН: С Вуди Аллена, отчасти, начинается эта история, таким образом.
Д.БЕРЛИН: Очень интересно! Вот Вы закончили эту удивительную съемку. Вы же не знали - что с этим делать? Или у Вас была мысль, вот я отнесу - если это я понимаю, то, наверное, это поймут те, от которых зависит эфир?
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Вы так думали, да?
О.ДОРМАН: Да, я был уверен в этом.
Д.БЕРЛИН: Вы пришли…
О.ДОРМАН: Я был уверен еще и потому, что был момент совсем другого телевидения, и мне казалось, что…
Д.БЕРЛИН: Да, 97-ой год все-таки…
О.ДОРМАН: Мне казалось, что это невозможно не воспринять. Причем, это обладало всеми достоинствами любезными сердцу телевизионного продюсера. 90 процентов снято. Всё видно и слышно. Значит - риск не велик.
О.ДОРМАН: Оставалось только доснять чуть-чуть.
Д.БЕРЛИН: А в чем был затык? Не годилась главная героиня? Я задаю совершенно конкретные, прямые вопросы.
О.ДОРМАН: Понимаю, да. Значит, я могу только сказать ответ, который был совершенно однообразным. Мы смотрели дома, семье моей понравилось, дети смеялись, жена плакала. Мне самому это очень нравится, но публике это не нужно. Вот этот ответ я получал на одном телеканале, потом на другом. И мне понадобилось немного больше времени, чем хотелось бы, чтобы понять, что я хожу все время в одно и тоже место.
Д.БЕРЛИН: То есть, Вы ходили по кругу? У вас ушло одиннадцать лет на то, чтобы Вы получили разрешение его доделать?
О.ДОРМАН: Через одиннадцать лет мне позвонил мой друг и однокурсник и сказал: "Слушай, ты знаешь, что японцы сделали камеру, вот такую-то?". Я говорю: "Нет, не знаю". "А ты знаешь, что на ней можно снимать с качеством лучшим, чем профессиональным Betacam, а стоит она в 15 раз дешевле?". Я даже не поверил. Оказалось, что это все правда. Благодаря тому, что японская промышленность ушла так далеко вперед, мы смогли купить эту камеру, мы смогли не посылать в экспедицию несколько человек, как нужно было бы, а смог поехать я один во все эти поездки. То есть, конечно, первым делом я предложил Вадиму Ивановичу Юсову - замечательному, великому оператору с которым я такое счастье имел, не говоря о чести, работать. Предложил ему, но он сказал: "Я ведь не знаю, что именно снимать. Поэтому, поезжайте Вы". Поехал я сам. И очень быстро, как и было задумано, этот фильм вообще должен был быстро сделаться. За полгода, по-моему, мы все это досняли, и потом был монтаж. Это тоже было бы невозможно без помощи уже совсем, конечно, другого размера. Деньги - но это неоценимая помощь. Этот человек первый в титрах, Феликс Дектор, это почти Лилин ровесник. Он литератор, переводчик. Вот старшего поколения люди читали роман Ицхокаса Мераса в его переводе когда-то. Он переводчик с литовского. Феликс. Он переводил и поэзию, и он замечательный, потрясающий человек, который давно хотел помочь этой затее нашей. И как только возникла возможность, можете представить себе, ну, какие деньги у частного человека-литератора. Но как только возникла возможность резко изменить, так сказать, бюджет, он тут же позвонил мне и сказал: "Я хочу помочь!". Он и другой человек - режиссер Инна Туманян. Чудесная режиссер, которую, уж по одному фильму точно все помнят - "Когда я стану великаном". Ну, не только по этому фильму. Она просто завещала мне из своих скудных каких-то средств немного денег, которые тоже помогли. Они таким импульсом были. Потому что, все-таки, она замечательный, крупный режиссер. И ощутить такую поддержку - особенно на 10-м или 11-м году безнадеги было очень важно.
Д.БЕРЛИН: А как случилось? Как Вы ей предложили? Сколько ей было лет тогда?
О.ДОРМАН: Случилось так, что в девяносто… Она 20-го года. Значит, в 93-ем или в 94-ом году она была во Франции. И ее подруга, журналистка, разговорила ее под диктофон, потом редактировала эти записи и выпустила книжку "Московские сезоны" (или Les saisons de Moscou), которая получила приз французских читателей как лучшая документальная книга года, изданная во Франции. И я, узнав об этом, спросил у Лили, что в этой книге? Почему Вы ее не переведете на русский язык?
Д.БЕРЛИН: Она ж блистательный переводчик!
О.ДОРМАН: Она сказала, что по-русски эту книгу надо написать совсем иначе. Заново с первой до последней строки. "Потому что со своими, - сказала она, - нужно говорить о другом". Но я, все-таки, ее доставал. Доставал в том смысле, что просил рассказать о своей жизни. Потому что эта книга - о ее жизни. И в один прекрасный день она мне сказала: "Ну, хорошо, давай, приходи к нам к завтракам, потому что история длинная, и я буду тебе рассказывать". И я действительно, часам к половине десятого утра приезжал к ним на Новинский бульвар …
Д.БЕРЛИН: …с камерой…
О.ДОРМАН: …нет! Мы садились завтракать, а Лиля замечательно готовила, как и муж ее, Семен Львович, Сима. И она рассказывала мне свою жизнь. Потом мы перемещались в другие комнаты. А потом вечером я приезжал домой, садился и записывал это на бумаге. Ни для кого, ни для чего. Потому что я понимал, что я слышу бесценную историю! Я думаю, что я испытывал то же самое, что древний грек, который первый раз услышал Гомера. Вот если бы он умел записать, это было совершенно тоже самое. И я, как умел, вспоминая дословно, она не знала, что я записываю, никаких целей тогда не было. А Семен Львович Лунгин, с которым они прожили в конце-концов полвека, он знал ее жизнь едва ли не лучше, чем она сама, то и дело поправлял ее, говорил: "Лилечка, нет, это было не совсем так, тебе подарили эти варежки на 12 лет, а на 10 лет тебе подарили шапочку с помпоном". И вот когда Лиля закончила свой рассказ, то мы с Семеном Львовичем переглянулись, и он сказал: "Какое кино! Представляешь, какое кино можно из этого сделать!". И очевидно было, что делать нечего, все готово. Во-первых, это были вот те времена, о которых я рассказывал, никто бы не дал денег на такой фильм. Во-вторых, никто бы не дал этих денег мне - неопытному и неизвестному режиссеру. И тогда я подумал, что ну хоть в какой-то форме, ну, хотя бы записать на диктофон! И я предложил Лилианне Зиновьевне сделать документальный фильм. Ну, чтобы быть до конца честным, я скажу Вам, что первым делом, я предложил это Паше и Жене. Поскольку в семье Лунгиных было тоже два кинорежиссера, я подумал, что это нечестно.
Д.БЕРЛИН: Вот у меня этот вопрос все время… И я не знаю, как мне его Вам поделикатнее задать?
О.ДОРМАН: Ну, тут ничего нет не деликатного!
Д.БЕРЛИН: Как же так? Как? Чтобы Павел Лунгин…
О.ДОРМАН: Ну, сам я как-то не посмел к нему обратиться, я попросил Семена Львовича, чтобы он эту мою идею изложил. Через какое-то время он мне сказал: "Нет, Пашка не будет этого делать". Я вполне понял почему. И я даже знаю одну историю. Мне кажется, я имею право ее рассказать. По-моему, она была опубликована. Историю о том, как Андрей Тарковский, замышляя фильм "Зеркало", принес своему постоянному оператору и другу Вадиму Ивановичу Юсову первоначальный проект будущего фильма. И фильм этот строился, как я понимаю, на очень интимном интервью Андрея Арсеньевича с его мамой. С вопросами, которые сын маме обычно и не решается задать. И по рассказам Вадима Ивановича, я знаю, что Юсов был против. И в результате, и отчасти, наверное, благодаря тому, что он был против, в фильм "Зеркало" ничего такого и не вошло. И мне кажется, такое интервью и не было снято. Но позиция была проявлена строго и решительно, и оператором "Зеркала" стал другой человек - Рерберг. Так что, к чему я это вспомнил. Что есть вещи, наверное, за которые близкий человек о родном человеке не возьмется никогда. Тем более, в документальном кино. Вот я не возьмусь никогда делать фильм об отце. Это принадлежит мне. Я не хочу этим делиться. И я не способен это сделать. Во всяком случае, вот в такой, прямой форме. Так что ничего для меня удивительного не было в отказе. Более того, я ровно на это и рассчитывал. Вот тогда я пошел к Лиле и говорю, что давайте мы придумает какой-то фильм. Она отказалась. Что было тоже очень хорошо для сюжета будущего фильма и для какой-то его правды, потому что нормальный человек не должен хотеть сниматься в кино и рассказывать свою жизнь.
Д.БЕРЛИН: Конечно.
О.ДОРМАН: Это было совершенно правильно. Но потом я еще несколько раз возвращался к этой идее. Потом не стало Семена Львовича. И она вернулась к ней как-то сама. И это было очень важно. Это решающее, конечно, было событие, что решилась она, что она сама на это пошла. У меня была написана заявка на фильм подробная, Лиля просила показать, я ей говорил: "Зачем же я Вам буду показывать, что должно получиться?". И так она никогда ее и не читала.
Д.БЕРЛИН: А название?
О.ДОРМАН: С самого начала было такое "Подстрочник".
Д.БЕРЛИН: Это Вами придуманное, да?
О.ДОРМАН: Да, да… Один замечательный польский киновед написал в письме недавно: "Жалко на польском, нету такого слова, как "подстрочник", как Вам повезло".
Д.БЕРЛИН: Название, правда, просто гениальное! Вот на этом давайте прервемся буквально на несколько минут, и вернемся вновь в студию.
Часть 2
Д.БЕРЛИН: Это программа "Мастера". Сегодня наш гость - режиссер Олег Дорман. И мы говорим о документальном фильме Олега Дормана "Подстрочник". Этот фильм показал нам Российский канал. Продолжим, да?
О.ДОРМАН: Значит, в январе 96-го не стало Семена Львовича. Вот через год с небольшим она сказала, что, давай попробуем. Я сказал: "Давайте!". Позвонил Вадиму Ивановичу, с которым мы до этого сделали фильм, сказал, что я понимаю, к такому, как Вы, нельзя обращаться с просьбой снимать без денег. Это хамство! Тем более, когда обращается человек, с которым какие-то, ну, добрые отношения. Но я не могу Вам не предложить такого замысла.
Д.БЕРЛИН: Да.
О.ДОРМАН: Это потрясающий фильм!
Д.БЕРЛИН: А денег не было…
О.ДОРМАН: Никаких. Ничего не было. Поэтому, если Вы откажетесь, я пойму. Но если Вы согласитесь, я пойму еще лучше. Он прочитал эту заявку. Спросил: "Когда снимаем?".
Д.БЕРЛИН: Юсов…
О.ДОРМАН: Конечно. И тогда я пошел к моим старинным друзьям в маленькую студию, которая снимала еще рекламу в советские годы. У них были старые плохие камеры. Я сказал, что вот давайте попробуем! "Да, но у нас нету прожекторов, у нас две лампочки! Вадим Иванович, Вы снимете с двумя лампочками?". Я сниму с двумя лампочками. Только надо купить белый пенопласт и еще кое-что, что я скажу. И вот белый пенопласт, две лампочки, старые камеры, из которых вторую у нас отобрали через два дня съемок. Поэтому настоящий кошмар при монтаже возник. Но, с другой стороны, все трудности к лучшему! Пришлось искать решение. И вот, мы начали снимать. Вначале трудно шло. Лиля придумала, что она будет рассказывать. И сказала, вот после того вступления, которое есть в фильме, что "я расскажу Вам две новеллы. Одна будет новелла о любви, а другая - о друзьях". То есть, конечно, она не хотела рассказывать о себе. Она хотела рассказать о тех, кто составил ее жизнь, кому она благодарна. Начала. Мгновенно выяснилось, что рассказ получается такой. И вот к нам пришел Элька. А Элька - это наш друг, с которым в 34-ом году, когда мы поехали в Коктебель. А в Коктебель мы поехали, потому что моя мама …
Д.БЕРЛИН: … всё цеплялось…
О.ДОРМАН: …и я остановил нашу съемку. Надо сказать, что все это совпадало. Как раз вот эта остановка, с тем, что я сам замыслил и сказал ей, что, ну, так нельзя. Вы видите, что у нас не получается. Надо рассказывать по хронологии. Она впала в ужас настоящий. Говорю это точно, потому что у меня есть стенограмма. Она сказала: "Нет, Олег, тогда у нас не будет никаких съемок. Нет-нет-нет-нет. Я не могу!". И мы действительно… у нас была пауза какая-то… мы отправились что-то поесть на кухню, а потом все-таки ее уговорили попробовать: "Давайте про дедушку! Вы же мне рассказывали про дедушку! Вот он какой-то аптекарь у Вас был, да? И какие-то куклы в аптеке продавал, ну, давайте!". И вот мы начали. Раз начали. Два. Надо сказать, что потом, через несколько дней, когда все съемки были закончены, мы вернулись к этим первым эпизодам, и она заново, уже блестяще, их рассказала. Сначала было трудно, естественно. Но потом мы вышли на какую-то тему. И через час я оглянулся вокруг, посмотрел на моих коллег и понял, что мы с Лилей не ошиблись. Это будет потрясающе! Потрясающее дело. Потому что, ну, скажем, ко второму дню съемок наш звукооператор забыл о всех своих профессиональных навыках и стал вмешиваться в ее монолог - у него в жизни тоже так было или было немножко иначе, ему кажется необходимым это сказать и спросить ее, и помнит ли она, вот, что в коммунальных квартирах было то-то и то-то. И я понял, что - вот, все получается! Все как надо получается. Дальше уже было легко, кроме, может быть, тех смешных моментов, когда… У нее замечательное чувство ритма было. Как у многих талантливых людей. И она понимала, например, что о каких-то вещах нужно сказать коротко, иначе это бессмысленно. И вот эта краткость не всегда давалась. И мы раз за разом, ну, давайте еще раз: "Значит, Копилев принес рукопись "Одного дня Ивана Денисовича" в редакцию "Нового мира". А Копилев - это был человек, который сидел с Солженицыным в шараге, а шарага - это… Нет, не получается!.. Давай начнем так. Были в те годы шараги. Шарага - это…". И, в общем, вот этот кусок мы так и не записали. Но была и другая трудность. Мы приходили утром и видели, что она ужасно себя чувствует. И можно было бы не снимать. Но как-то было ясно, что лучше все равно снимать. Что сейчас вот вся ее жизнь вложена в этот рассказ. И действительно. Через час, через два съемок она вдруг как-то воскресала и расправляла крылья. И бывало, что именно вот так начатые съемочные дни заканчивались самыми блестящими монологами. Между прочим, в фильме это видно, если смотреть на хорошем телевизоре, что во многих кадрах, у нее такой, как бы контур из запекшийся крови на внутренней стороне губ. Вот так ужасно она себя чувствовала, и так ей было трудно говорить. Я даже вначале думал, ну как я это буду ставить в фильм! Это же все видно. Но в результате вот сила самого рассказа, как бы, видимо, помогает не видеть это.
Д.БЕРЛИН: Вот это Вы сейчас сказали очень точно! Понимаете, здесь важно, я прошу прощения, не картинка. Все равно картинка - вот даже фильм, да? Но - картинка это второе. А вот то, как она говорит! Во-первых, потрясающий русский язык!
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Просто замечательный русский язык. Вот у кого надо было спрашивать, прежде чем выпускать последнюю нашу всю литературу по правилам, словари, и так далее.
О.ДОРМАН: Да, конечно.
Д.БЕРЛИН: Вот. Ну, теперь уже да, об этом поздно говорить. И плюс еще она очень эмоциональна. Она рассказчик. Она замечательный рассказчик! Вот что! Если мы будем говорить об этой прекрасной женщине, то она действительно одна такая! Потому что ее современники, которые имели право на то, чтобы говорить, писать, снимать фильмы, те из них - это уже было! Это уже было! И каждый сделал это так, как он счел нужным. Может быть, что-то недосказать. Может быть, о чем-то, да, недоговорить… Время было такое! Я никого не сужу! Мы не знаем, как мы бы себя повели в те годы страшные! Но это человек, повторяю, блестяще владеющий русским языком. Это человек, который и есть эта сама страна! Это правда же!
О.ДОРМАН: Конечно!
Д.БЕРЛИН: Это сама страна!
О.ДОРМАН: И сам этот язык, между прочим!
Д.БЕРЛИН: Сначала до конца - сам язык.
О.ДОРМАН: Конечно.
Д.БЕРЛИН: Потом, это переводчик.
О.ДОРМАН: Конечно!
Д.БЕРЛИН: И плюс еще этот человек, зная и умея все то, о чем мы сейчас с вами сказали, прекрасно рассказывает! Ведь еще не каждого ты будешь слушать! Жизнь может быть бесконечно интересная! А вот рассказ не получается.
О.ДОРМАН: Конечно.
Д.БЕРЛИН: И здесь все совпало! И вам еще удалось ее так снять. Вы знаете, вот у меня было, я сейчас говорю как зритель, ну, первое ощущение - просто шока. Где я это вижу? И вообще, здесь ли я нахожусь, здесь ли я сижу, на своем ли родном диване? Да, все, я здесь, я в Москве, я смотрю свой родной российский канал, слава тебе, Господи, спасибо всем! Да? Но! Я никак не могла понять, мне казалось, что она жива. Правда! Я не могла отделаться от этого ощущения. Ну, я не могу сказать, молодая, да? Но у нее… у нее абсолютно молодое восприятие.
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Всего того, о чем она рассказывает!
О.ДОРМАН: Да, конечно.
Д.БЕРЛИН: И там, где можно было просто уже, ну, не знаю, вешаться, стреляться, нет сил это все переносить - она рассказывала об этом с юмором.
О.ДОРМАН: Конечно.
Д.БЕРЛИН: Это правда?
О.ДОРМАН: Конечно. Да, конечно.
Д.БЕРЛИН: И Вы это тоже, вероятно, ощущали.
О.ДОРМАН: Иначе бы… Ну, конечно, иначе бы ничего этого не было. Вы понимаете, ведь кинематограф, в отличие, наверное, от литературы, от живописи, от музыки, очень связан с живой жизнью, которая окружает снимающего кино. С тем, как она выглядит. С тем, какие лица у людей. С тем, какие отношения у людей. С психологией людей. Ведут они себя так или иначе, улыбаются эдак, или вот так. И в желании сделать фильм, который мне хотелось бы сделать, я ищу человека. Потому что если нет героя - то нет никакого фильма. Ни чем больше не возможно, кроме человека, передать. И для меня таких актеров не было. Я не знал, как рассказать о том, что я хотел бы, что я люблю, что я предчувствую, с помощью, вот, наличной актерской труппы. Поэтому когда я вдруг увидел, что рядом со мной есть вот такой человек - я понял, что я сделаю что угодно. Потому что это единственная возможность выразить то, что мне хотелось выразить.
Д.БЕРЛИН: Вы знаете, есть еще один… одна такая тема, я не знаю, согласны Вы или нет. Еще и человек, зритель должен быть готов к восприятию этого всего. Понимаете, это все равно, как ну, люди идут в консерваторию, "ну, что-то как-то это мне не очень". А просто, может быть, ты еще до этого, ну, не дошел? Не дорос? Не дожил? Не дожил. Поэтому, может быть, вот Вы говорите, у кого-то возникали вопросы, почему это именно она. Да вот она-то и делала те выводы, к которым ты еще сам не смог придти, а она уже тебе дает это. Помните, как там?
О.ДОРМАН: Да…
Д.БЕРЛИН: "Вот если вот, а сейчас…" Причем, там же очень четко расставлены акценты. Я просто Вас призываю вспомнить ваш фильм!
О.ДОРМАН: Да, с удовольствием это сделаю!
Д.БЕРЛИН: Когда Ваша героиня замечательная хотела на чем-то особенно заострить, она же говорила… "Я сейчас не могу вспомнить что…" или "Вот сейчас вот я хотела бы…"
О.ДОРМАН: Да. "Мне хотелось бы сказать молодым…", например
Д.БЕРЛИН: Внимательно. Молодым. Это же не просто! Ей правды хотелось! Ну что уже - человек, она прожила жизнь, она видела всё - падения, взлеты, и страшные падения и большие взлеты. Большую любовь она пережила. То есть, это было все в жизни этого человека. Но ей не все равно, что будет с теми, кто останутся после нее и продолжат жить в этой стране.
О.ДОРМАН: Конечно, конечно. Она говорит, как бы между делом одну фразу, которая, по-моему, во многом определила ее жизнь. Когда заканчивался ИФЛИ, вернее, не заканчивался, а война прервала их учения. То…
Д.БЕРЛИН: Как он точно называется? Институт…
О.ДОРМАН: Институт философии, литературы и истории имени Чернышевского. Одно его отделение было в Москве, а потом в Питере, но его очень быстро закрыли во время войны. Она говорит, рассказывает о том, как однажды вместе с несколькими ребятами, вступилась, так сказать, за Цветаеву, на семинаре в ИФЛИ. И говорит, что… Я, конечно, точно помню эти слова, я просто их сейчас приведу: "Мы успели, наш курс, два года проучиться в ИФЛИ, я была уже к тому времени настроена и гуманно, и человечно. Мир мой расширился. Всё это подарило мне доступ в мировую культуру. И, кроме того, я поняла, что нужно защищать какие-то вещи". Вот эта вот последняя фраза кажется мне абсолютно таким… невидимым девизом.
Д.БЕРЛИН: Конечно, конечно.
О.ДОРМАН: "Защищать какие-то вещи".
Д.БЕРЛИН: Хотя бы таким сигналом к тому, что: "Ты, подумай!".
О.ДОРМАН: Да, да.
Д.БЕРЛИН: Приходит такой момент, когда надо защищать Какие-то вещи!
О.ДОРМАН: Вот сейчас, в конце октября, в издательстве "Корпус" выйдет книга "Подстрочник", в которую вошло очень многое из того, что не помещалось в фильм. По разным причинам. По самым разным причинам. И мне кажется, эти фрагменты, не вошедшие в фильм, не менее важными, чем то, что вошло.
Д.БЕРЛИН: Вот это очень интересно! В конце октября уже выйдет?
О.ДОРМАН: В конце октября.
Д.БЕРЛИН: Но это Ваша работа?
О.ДОРМАН: Да-да, конечно, да. Но мне кажется, что это очень важно. В частности, ну, поскольку я заговорил о защите каких-то вещей, там есть глава, посвященная смелости. И трусости. И тому, как вели себя люди в разные, впрочем, одинаково трудные периоды нашей истории. И Лиля рассказывает о том, что, когда травили Ахматову и Зощенко, то всё, на что ей хватило смелости, это сказаться больной на собрании, чтобы не голосовать. И она себя за это ругает и корит, а я думаю: "Боже мой!".
Д.БЕРЛИН: А на самом деле это был поступок!
О.ДОРМАН: Да сколько… Да сколько людей… Но она говорит: "Но мне стыдно вспоминать, что я до этого убедила всех сидящих вокруг меня, что у меня страшный приступ мигрени, и только вот после этого смогла уйти". Не только это, но разные другие истории, которые она… в фильм мы просто не все могли включить. Она была человек деятельного добра.
Д.БЕРЛИН: Олег, Вы знаете, у меня к Вам такой вопрос - а Вы разрешите нам маленький-маленький фрагмент из фильма?
О.ДОРМАН: Конечно, пожалуйста…
(Фрагмент из фильма)
О.ДОРМАН: И вот ещё из того, что не вошло в фильм. В 44-ом году Лиля пришла работать к Вам сюда, на иновещание. И работала во французской редакции. И туда приходил, я сейчас цитирую почти дословно, вождь французского пролетариата Морис Терез для того, чтобы раз в неделю обращаться к французам и объяснять им, как они должны, не щадя себя, сражаться с фашистами. Лиля говорит, а он же оратор французской школы. Они безумно патетичны. Поэтому он заводил себя до крика, он краснел, и это было невероятно комическое зрелище. Сытый, толстый, всем довольный вождь французского пролетариата, который дает указания соотечественникам. И потом уже, после войны, его сын, живший тут с ним, написал книжку. Воспоминания о их годах в Москве, полную мягкой иронии по отношению к отцу. И очень ей нравилось работать в этой редакции. Но потом умерла мама, и началась уже совсем другая жизнь. Ей пришлось уйти…
Д.БЕРЛИН: Это очень приятная информация, потому что буквально совсем скоро, в конце октября, эта компания отмечает 80-летие свое.
О.ДОРМАН: Ничего себе!
Д.БЕРЛИН: Видите как! Вот опять, опять какие переплетения…
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Теперь, после того, как Ваш фильм прошел на Российском канале, я уже так говорить не могу. Значит, все-таки, есть большой государственный канал, который способен показать вот этот фильм. Будем надеяться. Что дальше, скажите, что дальше? Вы сделали этот фильм. Вы, ну не знаю, спустя десятилетия его пробили. Огромное спасибо Акунину и Парфенову!
О.ДОРМАН: Да.
Д.БЕРЛИН: Просто огромное спасибо!
О.ДОРМАН: Да, конечно.
Д.БЕРЛИН: И выходит книга. Что дальше?
О.ДОРМАН: Честно вам сказать, я не знаю, я совершенно растерян. И я думаю, что я испытываю чувства, вот как водолаз, которого быстро подняли. По-моему, это называется кессонная болезнь. Я, в общем, привык к мысли, и очень плодотворной мысли, что надо тихо делать, работать самому, и - что будет, то будет. Главное, иметь возможность работать. А в кино она ужасно унизительно связана с тем, что ты должен просить других людей. Это и есть настоящий кошмар кино. Все остальное не имело бы значения. Если бы я мог писать в стол или рисовать в шкаф, то вообще никаких сложностей бы не было. Поэтому, я не знаю совершенно. Я растерян. Я ошалевший человек. Я не понимаю, как взяться? Во-первых, за что взяться? Об этом я даже не способен говорить. Во-вторых, как? Неужели у меня будут редактора, продюсеры, какие-то люди, которые мне будут говорить, как надо. Как лучше. А они будут неминуемо. Потому что отличия режиссера от продюсера в том, что продюсер знает, как снимать кино. А я не знаю, и в этом состоит моя профессия. Максимально не знать. Чтобы пройти как можно дальше, сколько мне…
Д.БЕРЛИН: Может быть, имеет смысл стать и продюсером?
О.ДОРМАН: К сожалению, это вообще невозможно, потому что для этого… Повторяю, нужно существование какой-то свободы, рынка, возможности предлагать в разные места. Ничего этого нет, а сейчас вообще нету совсем. И я думаю только о том, что если что-то можно снимать - вот так вот на домашнюю камеру, но было бы, наверное, хорошо попробовать и придумать.
Д.БЕРЛИН: Я думаю, вы придумаете! Я просто уверена в этом, Олег!
О.ДОРМАН: Спасибо.
Д.БЕРЛИН: У меня еще один вопрос, который я задаю всем гостям вот этой программы "Мастера". Как Вы считаете, Мастеру нужна Маргарита?
О.ДОРМАН: Вы знаете, я очень долго ждал любовь. И мне казалось, что нельзя соглашаться на меньшее. Что если она не встретится, значит, не встретится. Но мне повезло, мне встретилась. Я счастливый в этом смысле человек и счастливый отец вот совсем маленького сына Давида, которому полгода всего. Но я думаю, что Маргарита всегда присутствует, даже если ее нету физически, так сказать, рядом, она всегда есть. Это что-то лучшее, что-то любимое, к чему человек обращается, стремится, и про что Гёте написал, в переводе на русский язык: "Вечная женственность, манит нас к ней". Так что, во всяком случае, для мужчины, я думаю, что, конечно, Маргарита неизбежна. Она всегда есть, всегда".
Д.БЕРЛИН: Спасибо вам большое. Я от души желаю Вам, все-таки, что-то придумать.
О.ДОРМАН: Спасибо большое.
Д.БЕРЛИН: Обязательно снимать, обязательно снимать. Потому что Вы все равно без этого не сможете!
О.ДОРМАН: Определенно!
Д.БЕРЛИН: И я Вам желаю, чтобы все обстоятельства сложились так, чтобы на то, что Вы сняли, Вам не понадобилось еще десятилетие, чтобы это что-то дошло до нас. Вот это я Вам от души желаю.
О.ДОРМАН: Спасибо большое.
Д.БЕРЛИН: Спасибо Вам большое. Сегодня у нас в гостях был кинорежиссер Олег Дорман. Мы прощаемся с вами ровно на неделю.