Александр Градский
Эфир: 26 августа 2009 (радио "Голос России")
Послушать:
Скачать:
|
Часть 1
Д. БЕРЛИН: Дорогие друзья, добрый день, здравствуйте. Это программа «Мастера». У микрофона Диана Берлин. Сегодня у нас — действительно Мастер, Мастер, я бы сказала, высоченного класса. Могу говорить это при нём, вот можете слышать смех... Это — композитор, музыкант, поэт, продюсер, режиссер всех своих вечеров. А можно сказать очень коротко: сегодня наш гость Александр Градский. Добрый день.
А. ГРАДСКИЙ: Здравствуйте, здрасьте...
Д. БЕРЛИН: Я хочу заранее извиниться перед вами, уважаемые слушатели, может быть, мы будем переходить на «ты».
А. ГРАДСКИЙ: Ничего себе «может быть»!
Д. БЕРЛИН: Потому что степень нашего знакомства уже такова...
А. ГРАДСКИЙ: Не может быть, а придется!
Д. БЕРЛИН: Поэтому вы уж простите. Это не из-за того, что мы фамильярничаем, а из-за того, что я долго нежно люблю этого человека. И считаю за честь считать себя своим другом в течение — его!...
А. ГРАДСКИЙ: Своим другом... Ты запуталась уже!
Д. БЕРЛИН: ...в течение долгих-долгих лет. Вы чувствуете, как я волнуюсь? Вы чувствуете, как я волнуюсь?
А. ГРАДСКИЙ: Переживаешь!
Д. БЕРЛИН: Такого не было. Потому что правда. Потому что, правда, сейчас вот рядом со мной сидит...
А. ГРАДСКИЙ: Прежде всего, сидит тот, кто тебя очень любит многие годы, Дина!
Д. БЕРЛИН: Сидит человек, которому я безумно благодарна за все то, что он сделал. И я знаю, что среди вас таких тоже очень много. Это я узнала, познакомившись с нашей почтой. Вопросы будут не только мои, но и вопросы наших слушателей.
А. ГРАДСКИЙ: Понятно. Ты можешь это разделять потом, да?
Д. БЕРЛИН: Я хочу тебе сказать сразу, просто, чтоб ты понял, — нас сейчас слышат в странах СНГ и Балтии, Европа и Америка. Вот такая огромная, огромная аудитория. А, естественно, по Интернету будут смотреть всюду.
А. ГРАДСКИЙ: А вопросы отовсюду могут придти, да? Ну, понятно, хорошо...
Д. БЕРЛИН: Именно так оно и было. Итак, Александр Градский сегодня будет отвечать на ваши вопросы и мои, и что-то, может быть, мы узнаем новое. Хотя, даже я не знаю.
А. ГРАДСКИЙ: Может быть. Смотря, что спросят.
Д. БЕРЛИН: Да. Вполне может быть, да. Вопрос первый. А начнем с конца?
А. ГРАДСКИЙ: Давай. С последнего вопроса.
Д. БЕРЛИН: Что сейчас делает Александр Градский?
А. ГРАДСКИЙ: Сидит в студии в данном случае. Вообще это ужасно говорить в третьем лице. Ну, сижу в студии, заканчиваю сведение. Если кто-то не знает что это такое, ну, это сведение музыки при многоканальной записи музыки. В конце концов, производится такое действие, как сведение, то есть, все каналы, все записанные инструменты, голоса, хоры, если они есть...
Д. БЕРЛИН: Что это? Что это? Что это?
А. ГРАДСКИЙ: Это «Мастер и Маргарита». Это то, что я делал почти тридцать пять лет. И вот шесть лет последних шла очень интенсивно запись, несмотря на то, что времени ушло много, но и работы было много.
Д. БЕРЛИН: Нет, подожди, объясни, чтобы люди поняли: «Я делал последние тридцать пять лет...». Что это?
А. ГРАДСКИЙ: Это опера, да, по Булгакову, по его роману «Мастер и Маргарита». Довольно громоздкое произведение — оно где-то около трех часов идет, может даже чуть больше. Это будет выпущено в виде четырех компакт-дисков, в таком красиво оформленном, скажем, пакете. На манер книжки это сделано, вроде бы книга, ну, в ней есть страницы, на страницах будет напечатано либретто.
Д. БЕРЛИН: Чьё?
А. ГРАДСКИЙ: А либретто моё. Но в нем не только мои тексты, не только мои стихи, ну, естественно, там авторский и литературный текст самого Булгакова и фрагменты пьесы замечательного поэта и переводчика Павла Грушко, которая называлась «Было или не было». Там просто... она тоже была сделана по Булгакову, по этому же роману. Но там просто Павел разрешил мне использовать какие-то его образы, какие-то его стихи. Причем, разрешил — это редкий случай для поэта. Он разрешил мне не просто использовать, а еще и там менять местами слова, переделывать сочетания слов, использовать какие-то там четверостишья или двустишья, а свои какие-то дописывать. То есть, он разрешил мне со своим текстом делать все, что угодно. Когда я его просил в соавторы либретто, он сказал: «Нет, вот у меня есть пьеса, ты, если хочешь, используй оттуда всё, что тебе нужно, но либретто пиши сам». Ну, вот, собственно говоря, мне пришлось это самому и делать. И надо сказать, я этим достаточно доволен, потому что, если это все неудачно вдруг, то мне не на кого будет валить. Ошибся — значит, ошибся сам. Это очень удобная позиция, и я ее очень часто занимаю. И вот сейчас — это последний, я не знаю, месяц, наверное, может быть чуть больше. Половина оперы уже сведено. Достаточно вычищено и как бы это прилично уже можно слушать. Потом это все идет на завод, в полиграфию или в полиграфию, как угодно. И где-то, я надеюсь, сентябрь-октябрь, вот к ноябрю очередному это будет уже реальным продуктом. То есть, можно будет уже посмотреть, послушать, как это сделано.
Д. БЕРЛИН: А вот интересно, почему так — тридцать пять лет назад пришла в голову мысль...
А. ГРАДСКИЙ: Не мне. Еще раз — не мне! Это как раз вот сама идея Грушко и есть. Он много лет назад, вот в
Д. БЕРЛИН: Самому...
А. ГРАДСКИЙ: Да, к сожалению. Потому что на них я исполнителей никак не нашел. Ну, одну-то уж я, конечно, оставил бы для себя какую-то, но на оставшиеся три я исполнителей не нашел.
Д. БЕРЛИН: А какие, интересно, партии?
А. ГРАДСКИЙ: Ну, у меня концепт такой довольно-таки непростой. Я этот концепт вывел из необходимости. Мастер, автор, сумасшедший — представляет себя по очереди своими героями. Иногда он может что-то подсказать даже Пилату — как внутренний голос Пилата. Ну, он же автор, он же литератор, его роман перекликается с жизнью, и в романе, как выясняется, так сказать, все совпадает: «О, как я все угадал!», — он говорит. Вот, понимаете? Этот концепт о том, что автор, художник очень часто мечется между самим собой и двумя, предположим, тремя своими героями. В основном, в данном случае, это Иешуа, Воланд и я вынужден был еще Кота спеть. Ну, Кот неузнаваемый практически, так сделанный, что я так записал, что очень мало кто может меня узнать. А вот то, что проблемы между добром и злом, между светом и тьмой, вот это всегда в художнике проблемы есть. «А Бонаротти? Или это сказка / Тупой, бессмысленной толпы — и не был / Убийцею создатель Ватикана?». Вот. Пушкин же не зря это всё написал. И на его взгляд, и я к нему абсолютно присоединяюсь, что вот в любом талантливом человеке есть темные стороны и светлые. Вот есть Мастер, он сошел с ума, сидит где-то в сумасшедшем доме, у него трагедия в личной жизни и он мечется между Иешуа и между Воландом, вот между светом, абсолютным светом и абсолютной тьмой. А так как, по моему мнению, и по мнению, как я, так сказать, увидел это из романа, свет невозможно познать без знания тьмы, иначе свет абсолютно не ясен. И для того, чтобы понять, что такое свет, нужно знать, что такое тьма. Поэтому когда кое-кто отрицает существование сатаны там или вообще о нем предпочитает не упоминать и так далее, он тем самым убивает саму концепцию света. Потому что свет должен противопоставляться тьме, чтобы свет побеждал в наших сердцах. Для этого нужно знать хорошо своих врагов. А враги иногда, такие, как Воланд, такие, как сатана, бывают очень достаточно, как бы так сказать, интересны, соблазнительны и, так сказать, велеречивы и, в общем...
Д. БЕРЛИН: И даже притягательны в чем-то...
А. ГРАДСКИЙ: ...завлекательны в чем-то! Завлекательны. Притягательны, не скажу, а завлекательны — точно. И для того чтобы понять, что им противостоит на самом деле, вот Иешуа, вера и так далее, нужно знать хорошо, что такое тьма. Поэтому, в общем, я старался это баланс как-то вот сохранить. Вынужден был. Еще раз повторяю, концепт концептом, конечно, но если бы у меня был исполнитель хороший на роль, скажем, Воланда или Иешуа, то я оставил бы за собой только Мастера, и о Коте была речь. Кстати, я хотел, чтобы спел кота там один артист, но как-то мне показалось, что он этого просто не сделает.
Д. БЕРЛИН: Но я вот знаю, какой требовательный...
А. ГРАДСКИЙ: Но вот, знаешь, извини, Дина. Но вот то, что я не ожидал, абсолютно не ожидал, что я нашел исполнительницу на роль Маргариты. Я вообще думал, что это будет просто провал. Потому что вот кого я знаю из современных исполнителей, никто бы этого не сделал. Потому что в ее роли — так она написана, эта партия — очень много стилистически разной музыки. Очень много. Там нужно петь уметь рок-н-ролл, нужно чисто петь классику и красивым голосом, нужно петь цыганские романсы и, в общем-то, быть свежим, голос должен быть свежим, неузнаваемым так, значит, легко. Более того, там нужно петь очень чисто и очень точно интонировать. И это для оперных певцов тоже очень тяжело.
Д. БЕРЛИН: И еще быть актрисой.
А. ГРАДСКИЙ: И еще быть актрисой, еще быть обаятельной, женственной и так далее. Вот я полагал, что будет вот какой-то исполнитель, известный, предположим, человек, которого я знаю. Ну, я себе скажу, ну, вот да, вот здесь вот получилось раз-раз-раз, а вот здесь вот — ну, ладно, ну, вот как бы, ну, здесь вот не вышло. Понимаешь? И я был готов к этому. Так же я был готов и к Коровьеву. Я полагал, что Коровьева кто-то споет, конечно, да, некий певец, но вот здесь вот будет не так, как хотелось бы, ну, ладно, но в общем и целом — нормально. Но, оказалось, что Коровьева спел Коля Фоменко феноменально, я считаю. Он просто сто лет не звучал как певец. Он феноменально спел! Причем он спел и... ну, как характерный артист, это понятно, мы его, в общем, с этой стороны знаем хорошо. Как певца я его прекрасно помню по группе «Секрет» по питерской, да. Но где он не был главным лицом. Все-таки Максим Леонидов как-то был фронт-меном этой группы. Но, кстати, Максим тоже поет в этой опере Леонидов. Но он поет, скажем, несколько другую роль, не совсем характерную для него, — он поет Лавровича. Да, но вот Коля спел феноменально. И я просто поражен тем, как он это сделал. Во-первых, как он работал. Он почти три недели ходил как, не знаю, как на занятия первоклассники ходят.
Д. БЕРЛИН: Но с тобой вообще работать трудно!
А. ГРАДСКИЙ: Нормально со мной работать! Очень хорошо со мной работать!
Д. БЕРЛИН: Все выдержали этот ритм?
А. ГРАДСКИЙ: Не просто выдержали, а все сказали: «Как хорошо с Вами работать, потому что нам все понятно, чего делать». Все пятьдесят шесть человек, которые...
Д. БЕРЛИН: Пятьдесят шесть?
А. ГРАДСКИЙ: Пятьдесят шесть солистов, да. Пятьдесят шесть солистов. И еще хочу сказать о Маргарите, я все-таки, назову ее — это Елена Минина. Это молодая девушка с потрясающими данными и вокальными, и музыкальными. Она заканчивает в этом году академию Гнесинскую как пианистка при этом при всем. То есть, она образованнейший музыкант. И при этом она еще и учится в этой же самой академии как вокалистка.
Д. БЕРЛИН: То есть, это какое-то открытие, да, получается?
А. ГРАДСКИЙ: Да, Лена — это открытие. Это во всех смыслах открытие. Я с трудом себе представляю, что она будет потом делать.
Д. БЕРЛИН: А сколько ей лет?
А. ГРАДСКИЙ: Двадцать два. То есть, ей нужен репертуар, я даже не знаю, как она его будет для себя находить. Я уверен, что после этого вот выхода в свет этой штуки, ну, я-то, ладно, да, но о ней будут, конечно, все говорить. Потому что она поет просто изумительно и заставляет людей себя слушать, невозможно оторваться. Она начинает петь — невозможно оторваться, потому что привлекает голос, заманивает. Причем, было довольно весело, она пришла, ее мой товарищ Витя Глазков, который со мной работает на записи очень много лет как звукорежиссер, с компьютерами тоже помогает и так далее, и он сказал: «Вот у меня есть одна девочка, вот послушай». Это его была идея. И показал мне запись какой-то оперы детской. И там она просто очень точно чисто пела и хорошим тембром. Никакого артистизма там я не услышал, но было просто очень точное интонационное пение. Я говорю: «Ну, приведи ее». Приходит девушка. И она так разговаривает, как ребенок. Она говорит: «Здравствуйте, Александр Борисович!». Я говорю: «Здравствуйте!». «Ну, вот я пришла». Я говорю: «Ну, давай, я сейчас тебе напою что-то такое, а ты попробуй повторить». Она: «Хорошо». Стоят микрофоны, я ей что-то напеваю, «А вот так спеть?». Я говорю: «Ага». Она начинает петь. Она сделала два дубля того, что я ей показал. Через пятнадцать минут вот то, что она спела первый раз, вот это и вошло в оперу. Вот этот кусочек. Я ей просто сказал: «Знаете, Вы утверждены, если вам это интересно». Она говорит: «Правда?». Я говорю: «Да». «Ну, хорошо!». Ну, я был просто убит. Потому что... ну, дальше началась серьезная работа, но самое интересное, что в первый же приход она через там двадцать минут записала то, что, собственно, вот вошло в оперу как одна из арий Маргариты.
Д. БЕРЛИН: Кто еще занят?
А. ГРАДСКИЙ: Очень много людей! Очень много...
Д. БЕРЛИН: Ну, каких-то известных можно назвать? Несколько хотя бы?
А. ГРАДСКИЙ: Я всех могу назвать, если только не забуду кого-то... Ну, Володя Моторин поет Афрания. Люба Казарновская поет супругу Николая Ивановича. Володя Качан, Олег Табаков, Лариса Голубкина, значит, Людмила Касаткина, Хазанов там, Ярмольник. Из таких значимых людей. Макаревич, Кутиков, Маргулис. Опять же, Максим Леонидов, Коля Фоменко, — уже сказал. Леша Хабаров. Это вот все дальше хард-роковые люди пошли. Миша Серышев — такой известный довольно таки человек. Кортнев Леша... Пилат у нас вообще феноменальный. У нас Пилат — Андрей Лефлер. Тоже человеку около двадцати двух лет. Мы его немножко по-другому трактуем — это персонаж Пилата. Кобзон поет Каифу. Понимаешь? Алексей Васильевич Петренко... Вот. Я просто не знаю, как всех повспоминать... Я просто боюсь, что я кого-то забуду, это будет нехорошо.
Д. БЕРЛИН: Ну, я думаю, стоило тридцать пять лет ждать, чтобы вот собрать такой состав...
А. ГРАДСКИЙ: Ленка Камбурова поет. Причем, она поет роль совершенно нехарактерную для себя — она поет такую старушенцию, таким голосом поет.
Д. БЕРЛИН: Ну, она актриса. Лена — актриса.
А. ГРАДСКИЙ: Да, она замечательная! Геллу поет Лолита Милявская... Они попали все — каждый в персонаж в свой. Например, у меня есть персонаж — милиционер, который отвечает по телефону. Ему звонят по телефону, и он говорит: «Дежурный слушает!». Ну, я просто на улице около моего дома недалеко есть милицейский пост, я подошел к милиционеру и попросил его записаться. Юра Рахманин — такой милиционер.
Д. БЕРЛИН: Настоящий милиционер?
А. ГРАДСКИЙ: Да, он капитан, он милиционер, он на посту стоит.
Д. БЕРЛИН: Он пришел в студию...
А. ГРАДСКИЙ: Он пришел в студию, потому что там было слово и фраза: «Дежурный слушает» — он должен сказать. Ну а кто может сказать «дежурный слушает»?
Д. БЕРЛИН: Ну, так-то вообще-то любой, но правда чтобы была...
А. ГРАДСКИЙ: А чтобы была правда, должен сказать милиционер! Там людей этому учат много лет, как это говорить, и никто не сможет так сказать, как они.
Д. БЕРЛИН: Вот в этом весь Градский, между прочим!
А. ГРАДСКИЙ: Ну, ладно!
Д. БЕРЛИН: Это так оно и есть.
А. ГРАДСКИЙ: Это возможно было. Знаете, надо иметь «каменную задницу», как у Молотова. Помните, была такая фраза о Молотове Вячеславе Михайловиче? Говорили, что у него «каменная задница», потому что имелось в виду, что он способен «досиживать» проекты. «Досиживать» в принципе любые решения, «высиживать» их, выверять и в конце концов не отходить от... Ну, видимо, это имелось в виду. Про меня так тоже говорят не в политическом смысле, конечно, а в смысле долгих проектов, которые делаются.
Д. БЕРЛИН: Значит, я хочу напомнить Вам, что сегодня у нас в программе «Мастера» Александр Градский. Вопрос такой: считаете ли Вы, что русский рок есть сегодня?
А. ГРАДСКИЙ: Нет никакого рока и не было вообще.
Д. БЕРЛИН: Так, как-то это можно объяснить?
А. ГРАДСКИЙ: Ну, можно объяснить. Ну, это мое мнение. Если считать русским роком то, что мы сегодня имеем, тогда он есть. А если пытаться назвать это «русским роком», тогда этого нет. Но как явление сегодня — это, конечно, есть. Есть группы, есть лидеры этих групп, есть интересные и очень интересные...
Д. БЕРЛИН: Нет, а то, что было, когда ты начинал?
А. ГРАДСКИЙ: Это был не русский рок. Это было просто, ну, я не знаю, попытка подражания какого-то. И вот на подражании и плюс профессионализм — рождается некое направление музыкальное. Назовем это так. Но согласно утверждению Болонской школы музыки — как это было давно, да? Это, в общем, для профессионалов, к сожалению, но утверждение было такое. Что для того, чтобы сформировалось какое-то музыкальное или художественное направление, нужно три, скажем, аспекта. Первое, это наличие своеобразных музыкантов-исполнителей там или, в общем, действующих людей, наличие авторов, которые писали бы специально для этого. Это могут быть, кстати, одни и те же люди. И обязательно наличие критики, которая могла бы это обсуждать и что-то называть правильным или что-то называть неправильным. Значит, критики, рок-н-ролла у нас не было никогда. У нас был один Аркадий Петров там, который, так сказать, пытался в этом разбираться по-серьезному. Все остальные занимались, в общем, пиаром и пианированием себя. Так сказать, весьма и весьма сомнительные заявления делали по поводу того, что хорошо, что плохо.
Д. БЕРЛИН: Да. Кто-то продолжает этим заниматься и сегодня.
А. ГРАДСКИЙ: Это их проблема. Это, в конце концов, работа. Это не возможно запретить. Но также невозможно запретить мне называть это все ерундой. Это совершенно нормальная вещь! Не надо обижаться, когда тебя называют ерундой, но я прекрасно понимаю, что выживать нужно, в общем-то, каждому человеку. Каждый выживает так, как он может. И если есть варианты только вот таким образом выживать — ради Бога. Но это опять же, еще раз повторюсь, не отменяет моего права говорить то, что я думаю. И вот, к сожалению, произошло следующее. В какой-то момент я пытался все-таки из рок-н-ролла или из рок-музыки западной вывести некую музыкальную составляющую. То есть, что вот, да, конечно же, стихи, да, конечно же поэзия. Во-первых, хорошая поэзия, прежде всего, а не рок-поэзия. Это два разных термина. Я не понимаю, что такое рок-поэзия. Я понимаю — хорошая поэзия. Вот был Башлачев. Был изумительно талантливый человек. Изумительно! Он не умел ни петь, ни играть, но был великолепным русским поэтом. Великолепным! С очень большими задатками и с перспективами. И, во-первых, очень многие русские поэты аккомпанировали себе игрой на гитаре или на гармошке. Клюев на гармошке себе играл, Есенин там под гитару что-то пел. Мы уже не будем говорить о Высоцком, Галиче, там Окуджаве, Визборе, Киме... Но это уже из последних, так сказать, известных авторов, да? Которые помогали своим стихам игрой на гитаре.
Д. БЕРЛИН: Но Вы относитесь к ним уважительно, вот к перечисленным вот только что.
А. ГРАДСКИЙ: Конечно! Это даже вообще не подлежит... Мало того, и Городницкий есть, и Егоров.
Д. БЕРЛИН: Конечно! Ты работаешь с такими талантливыми людьми.
А. ГРАДСКИЙ: Ну, они действительно очень хорошие друзья. Знаешь, дина, давай задавай вопрос, а то я уже...
Д. БЕРЛИН: Саша, значит, вот, смотри, мой дорогой! Вот такой вопрос.
А. ГРАДСКИЙ: Давай.
Д. БЕРЛИН: Как Вы относитесь к своим старым вещам? Музыкальным?
А. ГРАДСКИЙ: Ну, написанным когда-то?
Д. БЕРЛИН: Да.
А. ГРАДСКИЙ: Ты знаешь, у меня когда-то был поступок, о котором я не стыжусь сказать. Ну вот, понимаешь, делаешь какие-то вещи в жизни, и вот это один из немногих поступков в жизни моей, в правильности совершения которого я очень сильно сомневаюсь до сих пор. То есть, у меня пополам. У меня были вот старые песни записаны все на
Д. БЕРЛИН: Ты Гоголь!
А. ГРАДСКИЙ: Нет, не Гоголь, просто я сделал это потому, что, как мне казалось, чтобы у меня не было соблазна...
Д. БЕРЛИН: К этому вернуться ...
А. ГРАДСКИЙ: В последствие переделать что-то — убрать этот синтезатор, перепеть этот кусок, заменить барабаны. Понимаешь? И я, конечно, по тем временам правильно сделал. Но если бы я предполагал, что можно было бы сегодня улучшить просто, ну, кардинально все эти работы...
Д. БЕРЛИН: Какой кошмар! Если б я только знала это! Это какой-то ужас!
А. ГРАДСКИЙ: Не, ну я выпил хорошо! Я так: «Эх!». Ну, это такой был, знаешь, ухарский такой — «ехал на ярмарку ухарь-купец». Был такой вот поступок...
Д. БЕРЛИН: Ну да...
А. ГРАДСКИЙ: Ба-бах! А главное, он стоял тут...
Д. БЕРЛИН: Тогда стоял...
А. ГРАДСКИЙ: ...ну просто стоял, вот ты помнишь это, да? В коридоре стоял этот стол для размагничивания...
Д. БЕРЛИН: Конечно.
А. ГРАДСКИЙ: Я просто сначала один там кнопку нажал, второй, третий и потом довольный пошел, так сказать, с этими пустыми коробками, в смысле с лентой пустой. Теперь, конечно, наверное, все-таки, я думаю, наверное, зря. Потому то... Ну, если бы я знал, что технологии так изменятся. Сегодня можно было бы это сделать, потому что очень много недостатков. Вот я отвечаю на этот вопрос, и я слышу недостатки даже не исполнения, недостатки именно сведения.
Д. БЕРЛИН: Вот на этом давай остановимся, прервемся буквально на несколько минут и встретимся вновь в программе «Мастера».
Часть 2
Д. БЕРЛИН: Это программа «Мастера». И ее гость — Александр Градский. Ну, что ж, давай продолжим. О сведении у нас шла речь до перерыва.
А. ГРАДСКИЙ: Само качество звучания инструментов — кому-то это очень нравится. Потому что все считают, ну вот, если в
Д. БЕРЛИН: Нет, ну, так очень многие живут на этом!
А. ГРАДСКИЙ: Это и кайф, постольку поскольку... вот эти старые звуки. Некоторые люди пишут мне письма: «Вот надо на аналоге выпускать!». Я говорю: «Ну, там же скрип!». «Это не важно! Там появляется какая-то некая составляющая!». И мне доказывают это с цифрами, а я не слышу, Дина! У меня хороший слух! Я не слышу разницы! Не слышу! Вот хоть меня убьют пускай! Не слышу разницы. Только я знаю точно, что цифровая запись на хорошем проигрывателе и так далее, она звучит точно так же, как пленка. А пленка и аналоговая пластинка — это две большие разницы. Когда я приносил оригинал там, записанной мной для издания уже, там на «Мелодии», например, то то, что потом происходило с этой пленкой, в какой она... Во-первых, с нее сначала снимали кордубль, она теряла 15 процентов качества сразу — бздынь! И с кордубля потом печатали на Апрелевском заводе это все. Ни о каком качестве вообще речи быть не могло! Потому что после трех-четырех прослушиваний игла начинает просто скрипеть, и это слышно. Так что, понимаешь? Но есть какие-то мифы вот такие. Вообще у нас страна такая — мифологичная.
Д. БЕРЛИН: А вот, кстати, о стране. Вот можешь ты мне объяснить, вот такое явление, ну я же это помню... В те годы, да, начало
А. ГРАДСКИЙ: Ну, тебе это известно лучше, чем кому бы то другому!
Д. БЕРЛИН: Ты знаешь это, да? Даже не просто дать в эфир, а записать! Вот взять студию...
А. ГРАДСКИЙ: Ну, записать-то — записывали...
Д. БЕРЛИН: Записывали... Тайну мы только знаем, как это все записывали!
А. ГРАДСКИЙ: Да, не будем рассказывать никому!
Д. БЕРЛИН: Да. Но, тем не менее, сейчас — всё можно. И появился этот вот термин — не формат.
А. ГРАДСКИЙ: Не формат, да. А у меня недавно один товарищ, мой знакомый хороший, сосед по даче, не буду называть фамилию, но он очень милый человек, замечательный, у него будет концерт, он руководит крупной компанией телевизионной. И они собираются мне там что-то вручить такое. Вручат, а, может быть, вручат... Ну, там будет выступление моё. И я ему говорю: «Слушай, но ты меня на своей этой самой станции в жизни никогда не показывал!». Он говорит: «Саш, ну понимаешь, ну, ты же не формат!».
Д. БЕРЛИН: Ты — не формат.
А. ГРАДСКИЙ: Я говорю: «Ну, я не формат относительно твоей станции?». Он говорит: «Да». Я говорю: «Тогда объясни мне, пожалуйста»... Это я тебе, кстати, тоже говорил ещё в
Д. БЕРЛИН: Да.
А. ГРАДСКИЙ: ...я говорил: Отчего зависит формат — не формат?«. «Вот у нас есть аудитория». Я говорю: «А кто сформировал аудиторию?». А он говорит: «Ну, как кто? Ну, аудитория пишет письма...». Я говорю: «Стоп, стоп, стоп! Откуда аудитория узнает о том, на что ей надо написать письмо?». Он говорит: «Ну, как, мы даем в эфир...». Я говорю: «О!». Знаешь это — «О!»
Д. БЕРЛИН: Да, да.
А. ГРАДСКИЙ: Значит, ты даешь в эфир десять раз, потом аудитория тебе присылает запрос на то, что ты дал в эфир, если понравилось — ты снова повторяешь. И чем примитивнее ты даешь что-то впервые в эфир, тем ты примитивнее вокруг себя создаешь аудиторию. Давай другую, так сказать, новую информацию. Ты знаешь, произошла ужасная вещь. И мы дальше с ним разговариваем, я ему говорю: «Ну и что сейчас?». А он говорит: «А сейчас, — говорит, — вообще петь некому, ни на кого народ не ходит, на гастроли ездит»... Опять. Кто ездит? Антонов, Градский, Ротару, Леонтьев, может быть, Киркоров, там, Басков, Кобзон. Ну, в общем,
Д. БЕРЛИН: А крутят сколько?
А. ГРАДСКИЙ: Ну, вот я и говорю: «Ну как же так?». Он говорит: «Ну, я, наверное, пойду, может, курями торговать». Поскольку он не музыкант, а просто очень милый человек и хороший предприниматель. «Ну, пойду курицей торговать там или, я не знаю, там буду поставлять компьютеры».
Д. БЕРЛИН: Пока радио приносит доход, он не пойдет торговать курицей.
А. ГРАДСКИЙ: ...Ну, оно, видимо, оно — у него телевизионная станция — оно, видимо, не очень сильный доход приносит, потому что он в панике!
Д. БЕРЛИН: Ну, вот я очень хорошо помню, когда удалось дать маленький кусочек «Элюара», ма-а-аленький — пошли письма!
А. ГРАДСКИЙ: Это как раз подтверждает то, что я говорю.
Д. БЕРЛИН: Это то самое!
А. ГРАДСКИЙ: Были какие-то всегда обстоятельства — того давать, этого не давать, и ты это прекрасно знаешь. Но при этом у нас все-таки в стране сформировалась некая, ну, в людях, в народе, некая любовь даже к каким-то людям, которых, ну, вот, скажем, не пускают. И это всегда было так. Вот у нас не пускали Высоцкого, и его вся страна обожествляла, понимаешь? Он при этом снимался в кино там и так далее. Но диск у него, при жизни — вот этот «Вдох глубокий, руки шире» маленькая была издана. А про книжку уже и говорить нечего... И при этом его популярность была сверх огромной и так далее и тому подобное. Нигде, ни в какой стране мира подобное невозможно.
Д. БЕРЛИН: Но у тебя тоже не было недостатков в любви-то...
А. ГРАДСКИЙ: А у меня и остается. Я поэтому тебе и говорю, что в принципе сегодня меня вообще этот вопрос как бы не тревожит... Вот есть по телевизору — хорошо, ну, нет — ну, ладно. Есть по радио — ну, замечательно, спасибо. Не формат — спасибо, до свидания. У меня завтра концерт там-то, а ваш формат где? Ваш формат дома сидит или в журналах пиарится. А я поеду вон в город Икс, у меня полый зал народа, люди пришли, заплатили в тяжелое время, надо сказать, деньги за билет для того, чтобы... Потому что они знают, что я приеду и буду два с половиной часа в трех октавном диапазоне честно работать, а не заводить магнитофон. Понимаешь, тут уже тоже этот момент тоже же интересно. Вот этот самый парень, вот этот хозяин-то станции, мой товарищ, он говорит: «Я, — говорит, — не знаю, что с ними делать! Я требую, чтобы они пели живьем...».
Д. БЕРЛИН: Это исключено...
А. ГРАДСКИЙ: «...а они все отказываются, они не хотят!».
Д. БЕРЛИН: Нет. Теперь уже это исключено! Конечно.
А. ГРАДСКИЙ: Сами люди не хотят! Актеры! Ну, это просто уже стыд!
Д. БЕРЛИН: Вот, кстати, о диапазоне. Ну, действительно, Бог дал голос...
А. ГРАДСКИЙ: Ну, диапазон у меня нормальный, скажем так. Нормальный.
Д. БЕРЛИН: Да, да. Вот есть ли такая партия все-таки...
А. ГРАДСКИЙ: В оперном репертуаре?
Д. БЕРЛИН: Да!
А. ГРАДСКИЙ: Нет, такой нет!
Д. БЕРЛИН: Нет! Нет! Я не закончила — которую бы хотелось петь?
А. ГРАДСКИЙ: Хозе. Да, у меня была такая мысль. Было две партии — Хозе и Герман. Герман для меня... Все-таки у меняя голос был в то время, когда Евгений Федорович об этом говорил со мной Светланов, у меня голос был все-таки не совсем германовский, был более лиричный. Вот. Но прошло лет, там, десять, вот какие-то лирические интонации сменились более драматическими, как раз то, что подходит для партии Германа. Ну, был разговор такой, но, понимаешь, какая штука. Абы как в оперном театре спеть Хозе или абы как спеть в оперном театре Германа, скажем, ни в Большом театре, ни в Станиславского, не знаю, в любом другом театре, в Киеве, в Питере, в Минске там, это, в общем, не проблема. Вопрос в том — с кем! Ведь нужен художественный руководитель постановки и дирижер такой, чтобы я, услышав его звонок по телефону...
Д. БЕРЛИН: Нужен Светланов...
А. ГРАДСКИЙ: Да, который мне позвонил, вернее, позвонила Нина Александровна, и потом я с ним пообщался, с Евгением Федоровичем, и он говорит: «Ну, — говорит, — как вы?». Я говорю: «Ну, как? Я вот сейчас... А сколько у нас?». А он говорит: «Месяцев пять». У меня самый чёс. Города, деньги, о-о-о! Любовь народная там то да се! Популярность там, по пять концертов во дворце спорта за пять дней там где-нибудь в Киеве. И я говорю: «Ну, так хорошо...». Мне же надо было перестроить голос полностью и вообще по-другому подходить к пению...
Д. БЕРЛИН: И решиться на потерю всех денег, между прочим!
А. ГРАДСКИЙ: Деньги — ладно! Черт с ними, с деньгами, в конце концов! Для кого-то, может, это и имело значение. Но понимаете, вот эти отношения, к сожалению, уходят. Когда тебе может позвонить Светланов, и ты скажешь: «Конечно, Евгений Федорович! Где мне надо быть? Во сколько?»...
Д. БЕРЛИН: Так они уходят с уходом этих людей.
А. ГРАДСКИЙ: И с уходом этих людей они уходят, понимаешь? И сами по себе отношения становятся какими-то, ну, не русскими, что ли. Какими-то не характерными для России. Все-таки здесь очень многие вещи делались на духовном общении. Понимаешь, очень вообще замечательные произведения искусства создавались. Понимаешь? Не надо все перечислять, и так все ясно. Когда один человек дарил другому сюжет гениального произведения, понимаешь?
Д. БЕРЛИН: ...и потом не подавал в суд!
А. ГРАДСКИЙ: Да, ну, он там был чем-то не доволен. Ну, а понимаешь, ну, он дал ему и все. А бумагу подписали? Нет, не подписали. Пушкин с Гоголем не подписали бумагу по «Мертвым душам», понимаешь? Ну, не подписали, ну, что ж теперь делать?
Д. БЕРЛИН: Саш, скажи мне, пожалуйста, вот что я у тебя давно хочу спросить. Я вот в который раз посмотрела с таким удовольствием, я думаю, многие наши слушатели тоже, — «Август
А. ГРАДСКИЙ: ...песенка, да, есть.
Д. БЕРЛИН: Песня! Никакая не песенка, а песня!
А. ГРАДСКИЙ: Да, к сожалению...
Д. БЕРЛИН: Что это вообще?
А. ГРАДСКИЙ: ...песня звучит нормально, а все остальное звучит не очень хорошо.
Д. БЕРЛИН: Так, мы сейчас не про то, как звучит! Вот как трудно с Градским!
А. ГРАДСКИЙ: Трудно, да.
Д. БЕРЛИН: Песня-то какая!
А. ГРАДСКИЙ: Ну, ничего, вроде нормальная...
Д. БЕРЛИН: Ну что это? Где она? Где-нибудь она... Ее, наверное, нигде нет!
А. ГРАДСКИЙ: Ну, что, на диске же она издана...
Д. БЕРЛИН: Потрясающе...
А. ГРАДСКИЙ: Она там есть!
Д. БЕРЛИН: А вот скажи, только сразу не убивай...
А. ГРАДСКИЙ: Хорошо.
Д. БЕРЛИН: Не можешь, вот, ну, две строчки!
А. ГРАДСКИЙ: (поет) ...Маятник качнется, сердце замирает...
Д. БЕРЛИН: Ну, капельку!
А. ГРАДСКИЙ: Дин, ну, не мучай ты меня! Ты ж знаешь, я не пою так... «...Всё, кому зачтется, кто ж об этом знает. Что кому по праву, кто кого в опалу»... Она, кстати, просто на титры легла очень хорошо постольку, поскольку она все-таки отвлечена от сюжета. Но качание маятника... качание маятника это все равно...
Д. БЕРЛИН: Нет, ну, это просто такое впечатление, что это было... Какие титры? Это было продолжение этого фильма, как бы вот, ну, какой-то эпилог.
А. ГРАДСКИЙ: Объяснение какое-то, может быть... Ну, в принципе такая задача ставилась сценарием. И мы с Богомоловым очень в хороших отношениях были, оба остались сильно не довольны — тем, что сделано было с его сценарием, а я остался недоволен тем, что с музыкой было сделано перед записью. Может быть, поэтому мы с Богомоловым и сошлись.
Д. БЕРЛИН: Не знаю, мы довольны очень! Мы, зрители...
А. ГРАДСКИЙ: Я имею в виду с автором сценария. Ну, фильм при всех его, так сказать, возможных минусах все-таки людям как-то пришелся по душе. Ну, это и хорошо.
Д. БЕРЛИН: И песня там свою абсолютно самостоятельную роль сыграла. И спасибо за эту песню!
А. ГРАДСКИЙ: Да на здоровье, Диана Иосифовна!
Д. БЕРЛИН: А вообще, вот скажи, как ты относишься к наградам, к званиям? Вот по-честному.
А. ГРАДСКИЙ: Нет, я по-честному могу сказать, что награды и звания как бы получать приятно. Глупости говорит тот, кто скажет, что неприятно. Но, понимаешь, «всякому овощу свой фрукт». Некоторые вещи приятно получать тогда, когда вот время к этому располагает. Потому что некоторые награды, например, если время уже давно ушло для них, условное время... Их получать не стоит. Не буду комментировать какие, но не стоит. Есть еще одна проблема. Проблема такая, что в принципе... Знаешь, эта фраза: «Все люди равны между собой, но некоторые равнее, чем другие». Но иногда званиями, скажем, там одинаковыми награждаются люди диаметрального разного таланта. Не просто там чуть-чуть хуже, чуть-чуть лучше, а просто один действительно талантливейший и одарённейший человек...
Д. БЕРЛИН: ...а другой близко не стоял.
А. ГРАДСКИЙ: Другой вообще близко не стоял. Получается, некий диссонанс, понимаешь? И тот там такой-то и этот народный, и этот народный. На этого смотреть нельзя, хочется просто все выключить сразу или телевизор или там закрыть книжку. А этот — блестящий мастер. И вот тут вот это вот как всегда. На западе этого нет, действительно, но нету этих всех наград. Ну, правда, прости, ну как, на западе есть награды — артист могут наградить, например, орденом Почетного легиона... Могут наградить званием пэра, да? В Лондоне, в Англии. То есть, это ведь не так все просто, как может показаться. Ну, у нас для этого ввели звание там Народный артист, там еще Лауреат государственной премии, еще бла-бла-бла всякое... Еще какие-то ордена там разные, разных степеней и так далее. Но вот все-таки, мне кажется, что некая червоточина в этом все-таки есть. Понимаешь, иногда лучше вообще не получать никаких наград, вообще никаких и никаких званий, но сознавать себя нужным людям вообще и сознавать, что ты вообще профессионал.
Д. БЕРЛИН: Да и вообще, да и востребованный...
А. ГРАДСКИЙ: Да, что востребован... Востребован — это вообще редчайший случай, Дин! Потому что я ведь очень много людей знаю, которые являются замечательными исполнителями...
Д. БЕРЛИН: Да, к сожалению.
А. ГРАДСКИЙ: ...но они не востребованы, понимаешь? Как бы вот люди к ним прохладно относятся, например. И только какая-то небольшая часть аудитории вот их считает выдающимися. Ну, чего далеко ходить, взять хотя бы Хлебникова — так считает пятьдесят тысяч человек. Но, понимаешь, самое интересное, я всегда говорил, что вот те пятьдесят тысяч человек, которые сегодня читают Хлебникова, они и через 50 лет будут те же самые пятьдесят тысяч человек. Вот в этом все и дело. Это генетический код, он передается. Поэтому самому Хлебникову, в общем, должно было бы наплевать, он прекрасно знал, что у него будет своя публика и своя аудитория, и своя читательская аудитория через много лет. И вот это главное. Я, например, не сомневаюсь, что хотя бы 15 человек через 50 лет меня будут слушать. Ну, 14 может быть.
Д. БЕРЛИН: Так, так...
А. ГРАДСКИЙ: Не, ну, правда! Я в этом абсолютно уверен! Но мне достаточно сегодня знать о том, что там будет вот этих четырнадцать человек.
Д. БЕРЛИН: И ты для них будешь работать?
А. ГРАДСКИЙ: Я, Дин, я работаю для себя, но я работаю так, что вот эти четырнадцать человек обязательно точно будут.
Д. БЕРЛИН: Они всё равно твои.
А. ГРАДСКИЙ: Они будут. Они будут. Они родятся, они, так сказать, где-то услышат...
Д. БЕРЛИН: От тех самых, которые сейчас.
А. ГРАДСКИЙ: От тех самых... Ну, вот их будет четырнадцать. Но мне достаточно, даже если два их останется. Это уже стоит что-то делать... Если через сто лет два человека будут о тебе что-то знать. За это стоит работать!
Д. БЕРЛИН: У меня последний вопрос в связи с тем, что время ограничено эфирное, у меня последний вопрос. Программа называется «Мастера»...
А. ГРАДСКИЙ: Понятно.
Д. БЕРЛИН: Вот скажи мне, пожалуйста, обязательно ли Мастеру Маргарита?
А. ГРАДСКИЙ: Обязательно ли Мастеру Маргарита? Да нет, не обязательно. Конкретно, Маргарита — вот нечто входящее в дверь и выходящее из двери, с руками, с ногами и...
Д. БЕРЛИН: ...и со всем остальным.
А. ГРАДСКИЙ: ...и со всем остальным, не будем уточнять, — в общем, не нужна.
Д. БЕРЛИН: Это ответ Александра Градского.
А. ГРАДСКИЙ: Нет. Я поясню, то есть если у мастера, ну, там художника, были неудачные опыты в жизни или удачные — то по-любому мастер или художник там, этот человек обязан быть с фантазией. У него должна быть фантазия и возможность представлять себе идеал. И так как все время приходится придумывать музыку, аранжировку, стихи, людей, друзей, любовь. Все время приходится придумывать. Если твой идеал придуманный или совпадает или почти совпадает с тем, что тебе попадается в реальности, это вообще замечательно, это прекрасно. Тогда Мастеру нужна Маргарита, да. Но если он не совпадает, достаточно просто создать этот идеал. Потому что все сочинители живут фантазиями, Диана, понимаешь? И в фантазиях своих пребывают. Для них важнее даже не то, чтобы реальный мир — не реальный мир..."Ах, нам нужен нереальный мир«, нет. Нужен реальный мир, нужно картошку пожарить. Но весь реальный мир у сочинителей — это я вот 100% за себя по крайнем мере знаю — весь реальный мир сочинителя ему необходим только для того, чтобы у него была технически возможность свободно создавать себе нереальное пространство. Если у него реального мира, так сказать, нету, он обречен на умирание постольку, поскольку, ну, там у него не будет никакой физиологической возможности просто фантазировать. Поэтому пофантазируй и ты просто исчезнешь с планеты Земля. Понимаешь? А если возможность там у него будет, это идеальная позиция для создания нереального мира, каковым является и музыка и все, что угодно. Поэтому люди, которые обделены этим, люди, которые не хотят от бытовухи своей отказаться во имя нереального — обыкновенные, не сочинители, просто которые занимаются другой работой. Ты посмотри, знание музыки, знание поэзии человека облагораживает. Ну, тут просто нету...
Д. БЕРЛИН: Да, конечно, и наоборот...
А. ГРАДСКИЙ: ... да, никаких нету сомнений в этом. Поэтому люди, которые это не знают или не хотят знать или не стремятся к этому знанию, они просто сами себе немножко урезают жизнь. Мы можем, конечно, их ругать там, а им все равно. Они скажут: «Да, ребят, нам некогда. Я вот за баранкой, у меня что-то крутится в машине, ну и плевать». А я иногда ребятам говорю: «Ты, чувак, ты понимаешь, что ты вообще вот половину жизни своей просто у себя отрезал. Ты фантазию свою не можешь развить!». «Да, — говорит, — Сашок, ну понимаешь, ты там пропоешь „Как молоды мы были, я вот там слушаю там все. А вот так, чтобы начать интересоваться, что-то куда-то лезть, ну, просто, времени нет. Текучка заедает!». И это ужасно! А вот еще последнее все-таки, я, знаешь, редко у меня бывает такая возможность, чтобы я говорил с тобой, и чтобы мне хотелось кому-то еще сказать — что вот эти вот ребята-то доиграются — в средствах массовой информации. Они доиграются, что получат народ, который будет просто плохо работать. Не потому, что он не хочет...
Д. БЕРЛИН: Тупеет?
А. ГРАДСКИЙ: А потому, что он не может. Потому что для того, чтобы работать хорошо, нужно развивать свою фантазию, воображение. И это прежде всего. Ответственность — да. Но ответственный дурак без фантазии тоже понаделает, знаешь ли, так дел, лучше... безответственный дурак, может, у него случайно что-то получится хорошо. А вот человек без фантазии, без стремления к прекрасному в любых формах, в любых, человек с деформированным вкусом, который не понимает, что хорошо, а что плохо...
Д. БЕРЛИН: ...это самое страшное.
А. ГРАДСКИЙ: ...когда в зале, в Большом зале Консерватории, полный зал интеллигентного вида людей, на сцене стоит красивый человек, который блестящим голосом обладает, поет фальшиво, берет дыхание не там, где надо, неровная фраза, туповатое прочтение артистическое, он заканчивает романс, зал встает и орет как резанный «браво». В «Ла-Скала» его закидали бы партитурами и помидорами. За это, за то, что он берет дыхание не там, где нужно брать дыхание у автора. Здесь это все проходит. И это мы говорим о людях, которые ходят в Консерваторию, которые стремятся к прекрасному, которые иногда носят клавиры, которые читают того же Булгакова и имеют интеллигентное лицо на вид. Что же мы будем говорить о людях, которые на макаронной фабрике работают экспедитором? И это продукт воспитания сегодняшнего, понимаешь? И нужно срочно с этим что-то делать. С одной стороны, я так и говорю, с другой стороны — мне до такой степени плевать, потому что все равно никто с этим делать ничего не будет. «Ну, что? Мне больше всех надо?», знаешь? И я становлюсь таким же точно как вся наша страна...
Д. БЕРЛИН: Ничего подобного. У тебя другое назначение, у тебя абсолютно...
А. ГРАДСКИЙ: Вот я это себе и сказал: «Делай свое дело! И все. И не лезь никуда». Вот этим я и занимаюсь...
Д. БЕРЛИН: Делай что надо, и будет, что будет.
А. ГРАДСКИЙ: Но, Дин, удержаться очень тяжело!
Д. БЕРЛИН: Тяжело!
А. ГРАДСКИЙ: От текста вот такого!
Д. БЕРЛИН: Нет. Я-то это понимаю очень хорошо.
А. ГРАДСКИЙ: Если бы я сам не видел. И дирижер, мой товарищ, который вел этот концерт, совершенно блестящий музыкант, его уже давно нет, Калинин Коля, я к нему подхожу и говорю: «Слушай, что происходит?». Он говорит: «Лентяй!». И я говорю: «Что случилось? Я же помню все это, как это...». «А, это лентяй!». Это говорил высочайшего уровня профессиональный человек, музыкант.
Д. БЕРЛИН: Эта тема очень горькая, ее можно продолжать и продолжать, но...
А. ГРАДСКИЙ: Но, понимаешь, если бы об этом не говорить, Дина...
Д. БЕРЛИН: Ну, тогда вообще...
А. ГРАДСКИЙ: Тогда вообще... А то мы будем сидеть вот так вот...
Д. БЕРЛИН: Да, тогда она будет вечной. А все-таки твое назначение, назначение любого талантливого человека — ...
А. ГРАДСКИЙ: ...самовыражаться.
Д. БЕРЛИН: ...самовыражаться. И уже вот как ты сказал, вот есть эти четырнадцать, двадцать, сто, тысяча человек...
А. ГРАДСКИЙ: ...ну, есть, есть.
Д. БЕРЛИН: ...они будут, обязательно будут. И если они это воспринимают и им это надо. Как я объездила несколько магазинов, и я спрашивала: «У вас есть Градский?». «Раскупили!». «Есть Градский?». «Раскупили!». Значит, это нужно. А там не легенькие песенки, там, прямо скажем, не попса...
А. ГРАДСКИЙ: Во-первых, это довольно прилично стоит! Так, между нами говоря!
Д. БЕРЛИН: И стоит-то это дорого!
А. ГРАДСКИЙ: Я ж подделками-то не балуюсь.
Д. БЕРЛИН: Так вот я про то и говорю! Значит, это нужно! И за это тебе огромное спасибо! И за это тебе спасибо! Потому что только так мы можем противостоять всему вот этому ужасу, который нас потихоньку окружает.
А. ГРАДСКИЙ: Борьба неравная, Дина!
Д. БЕРЛИН: Неравная.
А. ГРАДСКИЙ: Это не равная борьба, и она, может быть, выиграна, как это не странно. То есть, она выигрышна во времени, но проиграна сиюминутно.
Д. БЕРЛИН: Да, но я тебе должна сказать, Великая Отечественная война была тоже неравная борьба...
А. ГРАДСКИЙ: О, Господи! Куда ты пошла...
Д. БЕРЛИН: Неравная, не равная! А я, честно говоря, уже готова признать, что... что-то очень похожее. Не равная борьба! Но победила сила духа. Все равно победила сила духа.
А. ГРАДСКИЙ: Да я даже почти уверен, что даже не только сила духа, а победила выдержка. Понимаешь, прежде всего, выдержка. Что вот, знаешь, как Ивана-дурака не бей там, как его не кидай, ну вот кукла-неваляшка — это вообще, про нас. Понимаешь, вот так валяют, а она встает. Это просто про нашу страну, про наш народ.
Д. БЕРЛИН: Ну, опять-таки не на этом мы сегодня заканчиваем. А мне бы хотелось еще раз сказать Вам, что нас ожидает большое событие — выход оперы Александра Градского по Булгакову «Мастер и Маргарита». Вот это действительно большое событие.
А. ГРАДСКИЙ: Я надеюсь, что это будет так.
Д. БЕРЛИН: Да. Это была программа «Мастера». Сегодня нашим гостем был Мастер — музыкант, композитор, поэт Александр Градский.
А. ГРАДСКИЙ: Спасибо всем слушателям!
Д. БЕРЛИН: Мы встретимся ровно через неделю.