Марк Минков, композитор
Биография (свернуть)
Родился в Москве 25 ноября 1944 года.
Композитор написал музыку к более чем 100 кино- и телефильмам. В его золотом фонде — фильмы «Следствие ведут знатоки», «Мы из джаза», «Незнайка с нашего двора», мультфильм «В порту».
Марк Анатольевич — Заслуженный деятель искусств РФ, лауреат Всесоюзных и международных конкурсов композиторов, президент Гильдии композиторов кино.
Он является действительным членом Российской киноакадемии «Ника», членом Союза композиторов (1970), членом Союза кинематографистов (1981). В 2001 году он удостоен звания лауреата премии МВД Российской Федерации за музыку к телефильму «Следствие ведут знатоки» — таким образом, спустя 30 лет «награда нашла героя».
Написаны оперы, балеты, музыка к спектаклям и фильмам. Марк Минков был награждён золотой Пушкинской медалью (1999) за вклад в развитие, сохранение и преумножение традиций отечественной культуры, оказание постоянной помощи и поддержки творческой интеллигенции, развитие и становление новых стилей и направлений в искусстве.
В 2003 году Марк Анатольевич Минков был удостоен звания народного артиста России.
Эфир: 25 ноября 2009 (радио "Голос России")
Послушать:
Скачать:
|  |
Часть 1
Д.БЕРЛИН: Дорогие друзья, уважаемые слушатели, здравствуйте. У микрофона Диана Берлин. Это программа «Мастера». И сегодня герой нашей программы — народный артист России, композитор Марк Минков. Здравствуйте!
М.МИНКОВ: Здравствуйте!
Д.БЕРЛИН: Ну, мы будем на «ты», правда, же? Не будем скрывать перед нашими...
М.МИНКОВ: Ты для меня не Диана, а Дина...
Д.БЕРЛИН: Да. Вот, вот, а я тебя просто очень люблю.
М.МИНКОВ: А я тебя тоже.
Д.БЕРЛИН: Ну, что я еще должна обязательно дополнительно Вам сказать, дорогие друзья, что Марк Минков — академик Российской академии кинематографических искусств «Ника», правильно?
М.МИНКОВ: «Ника» и «Золотой орел».
Д.БЕРЛИН: И «Золотой орел». Лауреат Всесоюзных и международных конкурсов и фестивалей. А также президент Гильдии композиторов кино. Ну, вот теперь я, кажется, сказала все. Наш сегодняшний герой цикла «Мастера» работает, ну, практически во всех музыкальных жанрах и, надо сказать, одинаково успешно. Он написал много, мы сегодня будем об этом говорить, замечательной музыки к спектаклям, кинофильмам. Он написал камерные произведения, тоже об это сегодня мы будем говорить. А что касается песен, Вы знаете, мне кажется, что если бы Марк Минков написал только одну песню — «Не отрекаются любя», он мог бы уже вообще больше ничего не писать. Я думаю, вы со мной согласитесь. Потому что среди вас, среди нас нет такого человека, который бы не знал эту песню, который бы ею не восхищался и который бы в разные минуты своей жизни про себя внутри ее не напевал, не произносил эти прекрасные стихи Вероники Тушновой. Вот такое маленькое вступление. А теперь — вопросы и ответы. Ты готов?
М.МИНКОВ: Я смотрю, а где вообще надо мной лавровый венок после того, что ты сказала?
Д.БЕРЛИН: Лавровый венок — это любовь слушателей и зрителей. Вот что. Вот это — самое главное. Поэтому звания все не в счет. Вот ты знаешь, что я тебе скажу, вот иногда на эту программу приходят люди, которые, может быть, без званий, но вот говоришь имя и фамилию и всё, и получается народный артист, народный вообще, народный герой. А у тебя — совпадение! Это большая удача в жизни.
М.МИНКОВ: Спасибо тебе!
Д.БЕРЛИН: Ну, что ж, начнем сначала. Ты — выпускник класса Арама Ильича Хачатуряна, правильно?
М.МИНКОВ: Правильно.
Д.БЕРЛИН: Московской государственной консерватории.
М.МИНКОВ: Дважды ордена Ленина тогда она была.
Д.БЕРЛИН: Да. Ну, а сейчас просто всемирно известное учебное заведение. Расскажи немножко о Хачатуряне, как ты вообще к нему попал?
М.МИНКОВ: Ты знаешь что, значит, все на свете — случай. В музыкальном училище я учился у грандиозного учителя Николая Николаевича Сидельникова. И он мог объяснить все. Арам Ильич напротив, человек абсолютно интуитивный. Он совершенно гениальный композитор. Все знают его музыку. Кто не знает его музыку, тот знает, что «Танец с саблями» это тоже его. Да. Значит, когда я приходил к нему в класс, мы к нему приходили, несколько нас было человек, он собирал всех разом к 12-ти часам. И принцип был такой у него. Значит, ну, он со всеми занимался, но кто-то нравился ему больше в это день. Значит, следующая наша встреча всех учеников, смысл ее в том, что если тебя в этот раз похвалили больше, то завтра должны похвалить меня больше. Поэтому все очень старались, очень как бы... И осознание того, что это Хачатурян, конечно, многое значило и подогревало человека. Вот. Ну, когда ему, бывало, там что-то играешь, он говорит мне или ещё кому-нибудь: «Надо отсюда убрать вот два такт». Если его спрашиваешь: «Почему?». Он говорит: «А ты сыграй!». Играет — человек, я или еще кто-то — и он говорит: «Правда, лучше?». «Да, лучше. А почему, Арам Ильич?». «Ну, лучше?». «Лучше!».
Д.БЕРЛИН: А, правда, было лучше?
М.МИНКОВ: А, правда. Было, правда, лучше. На самом деле, как Вам сказать, он был обласкан властью и достаточно могуч. Арам Ильич пользовался не просто известностью, он был знаменитый композитор.
Д.БЕРЛИН: И любимый, любимый, вот что!
М.МИНКОВ: Да, и что важно еще больше, что он был любимый властью. Он был председателем Союза композиторов до Тихона Николаевича Хренникова. Потом как-то разом его убрали, и он мне рассказывал, говорит: «Я вышел из дома, смотрю, нет машины. И вижу, люди, которые вчера там валялись и целовали мне подметки, переходят на другую сторону. Я понял, что что-то изменилось. И я понял — что». Вот была такая жизнь.
Д.БЕРЛИН: Ну, хорошо. А что тебе дало обучение именно в классе Хачатуряна как композитору, как музыканту?
М.МИНКОВ: Я очень счастлив и благодарен судьбе, что меня взял Арам Ильич. Вот. У Арама Ильича было здорово, и я помню первый свой урок. Когда я поступал, по советской музыке я учил биографию и произведения Хачатуряна. Это было, ну, недостижимая высота. И вдруг, он меня когда взял, я сел, стал ему играть и я заметил, что у меня дрожит нога правая, которой я нажимаю на педаль, и у меня получается такое педальное тремово. Учиться этому надо и не научишься, а тут вдруг оно, я смотрю — нога живет своей жизнью.
Д.БЕРЛИН: А по какому принципу он вообще выбирал учеников? Трудно сейчас так сказать?
М.МИНКОВ: Не знаю, но я думаю, что что-то такое он во мне отметил.
Д.БЕРЛИН: И что-то, наверное, созвучное себе? Наверное.
М.МИНКОВ: Не знаю, не знаю...
Д.БЕРЛИН: Скорей всего. Если вспомнить его учеников, да?
М.МИНКОВ: У него были хорошие ученики на самом деле.
Д.БЕРЛИН: Да. Таривердиев, Рыбников...
М.МИНКОВ: Таривердиев, Леша Рыбников, это уже...
Д.БЕРЛИН: Это уже Ваше поколение, наше поколение, да, да.
М.МИНКОВ: Наше поколение, да. Вот такие дела. Консерватория была интересная штука, но в ней было учиться, после нашего музыкального училища, безумно легко. Надо было только успевать по композиции. Это было важно.
Д.БЕРЛИН: Ну, да. Ну, хорошо, это была консерватория. Ты вышел из консерватории с дипломом композитора, теоретика, да?
М.МИНКОВ: Да.
Д.БЕРЛИН: И был готов работать в жанре симфонической, камерной музыки? Правильно ведь?
М.МИНКОВ: В общем, так, да.
Д.БЕРЛИН: Правильно. И так оно и было ведь поначалу?
М.МИНКОВ: Поначалу так и было. Меня сломали знатоки. Значит, (я это рассказывал уже), мне просто позвонила музыкальный редактор с телевидения — Таня Гудкова, царство ей небесное — она очень молодая умерла. И позвонила и как-то вот... На телевидении я понравился, потому то когда-то меня позвали на учебную программу, видимо, попробовать чего-то. И была передача «Средневековый театр». Я никогда, в общем, в это глубоко не влезал, а тут влез. И мне так понравилось вот это время — гистрионы, жонглеры, трубадуры. Какие-то, ну, то, что предполагалось, они сочиняли, да, потому что достоверно никто точно этого не может. По сути дела, я попытался сделать такой современный взгляд на это, тогда современный взгляд. И Хачатуряну позвонили, когда я еще учился у него, и про меня очень хорошо сказали на телевидении. Вот. Я был, вообще, моложав очень. И человек, который понимал эту музыку, который, ну, заведовал музыкой, услышав меня, и рядом со мной один был известный композитор (фамилию не могу назвать, Вы поймете, почему), он сказал: «Вот пришел сопляк-мальчишка, да? Вот у него — музыка. А Вы чего принесли?». И я понял, что этот человек будет мой враг на всю жизнь.
Д.БЕРЛИН: И так оно и было?
М.МИНКОВ: Нет, просто мы больше не виделись почему-то. И вдруг после этого раздается звонок, и вот Таня Гудкова, музыкальный редактор, говорит мне: «Вот начинается многосерийный детектив». Я спрашиваю: «Сколько серий-то?». Она говорит: «Ну, две. Ну, может быть, три, если будет нормально!». «И что, — я говорю, — делать?». Ну, я это всем как бы много раз уже рассказывал. «Надо песню сочинить». Я говорю: «Хорошо, давай стихи». Она говорит: «Стихов нет». Я говорю: «А как же можно сочинить песню не на стихи?». Я как-то в принципе понимал, что если, извините, Глинка на слова Пушкина, то стихи должны быть, да? Или там Шуберт на слова же? Мне сказали: «Нет, музыку сначала надо». Я говорю: «А какая музыка-то?». «Ну, чтоб запомнить можно было и повторить хоть когда-нибудь хоть раз».
Д.БЕРЛИН: А название-то сериала сказали?
М.МИНКОВ: Сказали — «Следствие ведут знатоки». Объяснили, почему Знаменский, Томин, Кибрит. Кибрит нету, увы, тоже...
Д.БЕРЛИН: Да...
М.МИНКОВ: И почему-то меня это страшно вдохновило. Я быстренько сочинил музыку, действительно быстренько вечером.
Д.БЕРЛИН: Действительно быстро.
М.МИНКОВ: Действительно, да. Ну, вот, короче говоря, я встретился с Анатолием Гороховым. Анатолий Горохов был известный поэт и певец. Он был автором «Королевы красоты», у него был чудесный голос...
Д.БЕРЛИН: Осла озвучивал в «Бременских музыкантах» между прочим...
М.МИНКОВ: Осла, да, да. Да, он вообще был многогранный такой парень, да.
Д.БЕРЛИН: Да, да. И есть. Ну, вот и сколько лет уже прошло, а песню-то все равно знают. Может быть, уже не все помнят — новое поколение — не все знают там Томина, Знаменского. Но песню, песня все равно звучит!
М.МИНКОВ: Пока День милиции существует, она звучит!
Д.БЕРЛИН: Ну, День милиции будет всегда, потому что милиция будет всегда. Во всяком случае, здесь, в студии, был Каневский, и наши слушатели были в восторге!
М.МИНКОВ: Ну, Леня — да. Ну, Леня очень знаменитый человек.
Д.БЕРЛИН: Конечно, конечно.
М.МИНКОВ: Его узнают в лицо.
Д.БЕРЛИН: Ну, хорошо. Но до этого, до этого была камерная музыка. «Балаганчик» был до этого на стихи Блока.
М.МИНКОВ: Да.
Д.БЕРЛИН: Почему? Почему Блок?
М.МИНКОВ: А почему не Блок?
Д.БЕРЛИН: Нет, ну, интересно все-таки!
М.МИНКОВ: Не знаю, как-то...
Д.БЕРЛИН: Ну, молодой человек...
М.МИНКОВ: В детстве я читал, понимаешь?
Д.БЕРЛИН: Странно. Вот это просто странно.
М.МИНКОВ: Не было Интернета, поэтому я читал книги. Я с трудом представляю себе сейчас человека, который найдет в Интернете Блока и начнет читать это, ломая себе глаза в экране. Надо читать все-таки книги. То, что было написано пером, то надо читать глазами, да?
Д.БЕРЛИН: Ну, хорошо, прочитал Блока...
М.МИНКОВ: Прочитал. Почему-то мне ужасно это всё как-то понравилось и завело...
Д.БЕРЛИН: «Почему-то ужасно понравился Блок!».
М.МИНКОВ: Почему-то да. Вот, и я решил сочинить это цикл и я его сочинил. Я показал его Араму Ильичу. Арам Ильич, так сказать, какие-то сделал свои замечания, в основном одобрительно отнесся, даже очень. Ну, были какие-то там поправки, что-то он предлагал. Вот. И я, учась у него, написал этот цикл.
Д.БЕРЛИН: Ну, да. А вот, скажи, пожалуйста, правда ли, что один из твоих романсов исполнял Иван Семенович Козловский?
М.МИНКОВ: Ну, да. Поскольку Иван Семенович был тенор, а цикл написан для тенора, ну, я очень рвался ему показать. Я позвонил, мне дали телефон, я позвонил, подошла дама и сказала: «Если Вам не трудно, позвоните завтра с утра». Я спросил: «Во сколько?». «Часа в три». Он был ночной человек, он вставал поздно и в три часа он уже был вполне готов к утренним собеседованиям. Вот. Он мне назначил встречу, я ему это принес. И он спел это, он спел это очень красиво...
Д.БЕРЛИН: Ну, ты можешь рассказать свои впечатления о Козловском? Ну, все-таки не каждый молодой человек, во-первых, может решиться показать Ивану Семеновичу Козловскому, да?
М.МИНКОВ: Ну, какая-то, видимо, была уверенность в том, что что-то из этого может ему понравится.
Д.БЕРЛИН: Как он принял тебя?
М.МИНКОВ: Ой, он хорошо принял! Он вообще был, как сказать, он человек был старой закалки...
Д.БЕРЛИН: Очень демократичный, да.
М.МИНКОВ: Понимаешь, если он приглашал к себе домой, то он не говорил: «Дайте фонограмму, и я послушаю как-нибудь». Я считаю, что это не очень прилично, хотя понимаю и исполнителей. Поскольку им столько дается мусора слушать, что если все слушать, просто некогда будет думать о себе. Тогда в принципе это не было принято. Ну, не было, во-первых, потому что другая технология была.
Д.БЕРЛИН: Стоял рояль, ты вошел...
М.МИНКОВ: Стоял рояль, я сыграл, сел за рояль, сыграл и, извините за выражение, спел. Вот. Вроде ему понравилось. Но там было шесть — в цикле. И они были очень трудные на самом деле.
Д.БЕРЛИН: Музыкально трудные.
М.МИНКОВ: Музыкально трудно, теситурно трудно, не каждый может спеть певец. А он уже был не очень молод. Но остался его тембр невероятный. Ну, вот. Он в принципе был воспитан и знал классику, русскую классику в основном. В этом была его и сила. Это было более привычно и более удобно для пения. А это было менее удобно. Кроме «Вербочек». Он это и спел, как это было написано. С соло начиналось:
«Мальчики да девочки
Свечечки да вербочки
Понесли домой.
Огонечки теплятся
Прохожие крестятся,
И пахнет весной».
Это все шло соло. Потом редкие какие-то звуки фортепиано и дальше:
«Ветерок удаленький,
Дождик, дождик маленький,
Не задуй огня!
В Воскресенье Вербное
Завтра встану первая
Для святого дня».
Д.БЕРЛИН: Теперь у меня такой вопрос. Вот, скажи, пожалуйста, — кино... Музыка кино — что это для тебя было? Это было все-таки работа ради денег? Или это было творчество?
М.МИНКОВ: Ты понимаешь, у меня не было такого счастья, как было у Таривердиева, у которого там что ни фильм, то интересное, новое что-то, потрясающее. Где было много, как бы, найдено, помимо чего-то, помимо работы Таривердиева, да? Которое добавило в фильм...
Д.БЕРЛИН: ...ну, да, само кино.
М.МИНКОВ: Само кино существовало. Вот целлулоидная пленка, да, она без музыки. Было видно, что это талантливо. У меня было много таких, мягко говоря, проходных картин. Ну, я старался сочинить что-то, чтобы мне стало это интересно. А в основном это были деньги, конечно.
Д.БЕРЛИН: Ну, так в таком случае это вообще удача! Ты писал ради денег, а получались... У тебя такое количество кинохитов музыкальных!
М.МИНКОВ: Ну, есть.
Д.БЕРЛИН: Именно кинохитов!
М.МИНКОВ: На самом деле «Ты на свете есть» — мало, кто об этом знает — это музыка, которая приснилась мне ночью. Это был фильм Карена Шахназарова. Мне обычно ночью, когда снилось, я что-то такое спросонок вставал, что-то нарисовывал, утром вставал, понимал, что не надо этого. И все. На этом дело кончалось. Тут я утром встал и увидел, что это может быть темой фильма первого, самого первого фильма Карена Шахназарова «Добряки». Фильм был, на мой взгляд, хороший, но, так я понимаю, по идеологическим соображениям, он не мог быть показан в широком таком виде, хотя...
Д.БЕРЛИН: ...хотя, да.
М.МИНКОВ: Несмотря на то, что и Георгий Хасроевич все-таки был Шахназаров папа его, да?
Д.БЕРЛИН: Шахназаров, да.
М.МИНКОВ: Был, по-моему, ну, серьезным человеком в ЦК партии, да?
Д.БЕРЛИН: Конечно, конечно.
М.МИНКОВ: Вот. Но, тем не менее, фильм не пошел. И мне безумно было жалко, что эта музыка пропадет. Ну, я понял, что так и будет, ну что ж делать. Много хорошей музыки и пропало же, которая не стала песнями, да? Вот, и я пришел, с Пугачевой мы сидели, это было днем, по-моему, слегка выпивали. Вот. И я уже мог позволить себе, молодой и глупый, машин мало, можно было ездить, немножко выпив. Были уже знатоки. И что-то мы болтали о музыке о какой-то, о том, о сем. И я ей сыграл это. Она сказала: «Слушай, — говорит, — здорово! Надо сюда присочинить припев, и все будет!». Я говорю: «Кого попросить-то?». Она говорит: «Давай Лёню призовем, Дербенева!».
Д.БЕРЛИН: Он написал прекрасные стихи!
М.МИНКОВ: Ну, он очень точный был. В кино работал — дай Бог каждому. И он, Дербенев, и его соавтор Зацепин, слава тебе, Господи, в определенном жанре в кино, работали с Гайдаем, ну, оставили столько хороших песен!
Д.БЕРЛИН: Интересно вот так вот история песни. Казалось бы, ее могло и не быть, если бы Вы не сидели днем у Пугачевой, немножко не выпивали бы, если бы ты там мог сыграть что-то другое, а ты сыграл именно эту музыку.
М.МИНКОВ: Да.
Д.БЕРЛИН: Вот тебе случай! А вот я очень хорошо помню, как появилось вот рождение песни «Эти летние дожди».
М.МИНКОВ: А я еще помню, как ты сидела на «Не отрекаются, любя»!
Д.БЕРЛИН: Это отдельно, подожди, это отдельно.
М.МИНКОВ: А, это у тебя...
Д.БЕРЛИН: «Не отрекаются, любя» это отдельно! Вот смотри, «Эти летние дожди»...
М.МИНКОВ: Ну?
Д.БЕРЛИН: Я думаю, что даже ты этого, может быть, не знаешь об истории разрешения этой песни, что просто решило ее судьбу. Ты пришел, показал эту песню на художественном совете, стихи Кирсанова... Который сам по себе был абсолютно нежелателен в то время, ты это помнишь, да?
М.МИНКОВ: Конечно.
Д.БЕРЛИН: Семен Кирсанов. Ты где нашел вообще эти стихи?
М.МИНКОВ: Ты знаешь, я же тебе уже сказал, я книжки читал.
Д.БЕРЛИН: Хорошо, так.
М.МИНКОВ: Книжки. «Зеркала» начинаются с этих стихов. Первое стихотворение в книге Кирсанова под названием «Зеркала». А «Жил был я» Тухманова грандиозная песня? Которую пел тот же Градский гениально.
Д.БЕРЛИН: Да, ну, подожди. Мы сейчас говорим только о тебе. Сегодня у нас в гостях композитор Марк М.МИНКОВ, и сейчас мы вспоминаем песню «Эти летние дожди». Собственно, что ее вспоминать, она, слава Богу, жива и будет жива. Мы из поколения с тобой, которому не было так просто пойти в магазин и купить Цветаеву. В начале, в начале — вспомни! Ахматову, там, я не знаю, Пастернака, того же Кирсанова. А ты имел этот сборничек дома. Насколько я понимаю. Пролистал и увидел — с него начинался этот сборник, именно с этого стихотворения. И ты его понял.
М.МИНКОВ: Ну, наверное, да.
Д.БЕРЛИН: Вот. Дальше. Рассказываю Вам, уважаемые слушатели. Молодой композитор Марк Минков пришел на худсовет, как тогда было принято, и показал эту песню. Композитор показал и ушел, а дальше мы оставались и принимали судьбоносное решение. Правда, да?
М.МИНКОВ: Наверное, да. Я там не был.
Д.БЕРЛИН: Да. И председатель этого худсовета — я не буду называть имя этого человека, человек известный, не буду ставить его родственников в неудобное положение, это не надо — сказал, что стихи Кирсанова сразу вычеркиваем! Даже не будем говорить о музыке, сразу вычеркиваем!
М.МИНКОВ: Это поэт или композитор?
Д.БЕРЛИН: Это композитор. И тогда моя коллега Ксения Борисовна Шалькевич встала и сказал: «Вы знаете, я думаю», — сказала она. Это просто вот, я помню, это одно из самых больших потрясений в моей жизни, как человек нашелся, что сказать в то время! Вот на это бред, да? — «Стихи Кирсанова я вычеркиваю!». И Ксана сказала: «Вы знаете, я думаю, скоро будет лето, и у нас летних песен практически нет». Вам это будет особенно интересно, молодые мои слушатели! «У нас летних песен практически нет. О чем эти стихи? Это просто о летних дождях», — сказала она. Он сказал: «Да? А я подумал...». «Я не знаю, что Вы подумали, уважаемый „Иван Иванович, но это песня просто о летних дождях». Таким образом эта песня была разрешена! Ты можешь себе представить?
М.МИНКОВ: Нет, я этого естественно никак не знал.
Д.БЕРЛИН: А ты этого не знал. Вот я тебе сегодня, в день твоего юбилея, рассказываю эту историю.
М.МИНКОВ: Спасибо, дорогая!
Д.БЕРЛИН: Вот. И это уже потом ее записала Алла Пугачева, потом уже ею восхищались миллионы. А вот таково было ее прохождение в то время. Вот маразм таков был, что надо было найти вот такое какое-то глупое, но очень своевременно объяснение. Представляешь? Вот. Ну, ты знаешь, вот такой вопрос. Как вообще произошло первое знакомство с Аллой Пугачевой? Я понимаю, что вы приблизительно ровесники, Вы жили в одно время и могли встречаться...
М.МИНКОВ: Почему жили? Мы еще живые!
Д.БЕРЛИН: Да, Вы живы! Когда вы были молодые, да? Вы могли встречаться в разных концертах, да и вообще просто как молодые люди...
М.МИНКОВ: Ну, да. Я услышал просто, как она поет! Мне очень понравилось, как она поёт!
Д.БЕРЛИН: А что ты услышал?
М.МИНКОВ: Ну, «Хорошо». «Хорошо-то хорошо...»...
Д.БЕРЛИН: «Да ничего хорошего...».
М.МИНКОВ: Это не произвело на меня сумасшедшего впечатления, но «Арлекино» — да! Потому что то, что она делала, то и я хотел делать. Потому что песня — это не встал к микрофону и, глядя в правительственную ложу, пропел, да? А сделать из песни некий театр, чтобы что-то происходило на сцене, чтобы... Для меня артист, он артист, по-настоящему артист. Не только тот, который петь не умеет, а тот, который умеет петь. Вот таких артистов тогда просто не было почти, наверное, на мой взгляд. Может быть, поэтому и говорили там — песня Иванова, слова Петрова. Зато сейчас вообще нету авторов нигде!
Д.БЕРЛИН: А сейчас вообще не объявляют. Да, но вообще, кстати, это не принято и в мире. Почему-то не объявляют авторов. Такова Ваша судьба, такова Ваша планида.
М.МИНКОВ: Н, не надо этой гадостью было заниматься, вообще этими песнями.
Д.БЕРЛИН: Так, ну, вот, как раз сегодня такой день, когда можно об этом говорить!
М.МИНКОВ: Можно и нужно. Потому что то, что сейчас происходит и дается в братской могиле список авторов, когда идет так называемый барабан и авторы идут в таком темпе, что нельзя увидеть никого, только если ты записал и медленно прокрутил, да?
Д.БЕРЛИН: Ну, да, потом.
М.МИНКОВ: Никто не спрашивает автора разрешения, можно ли использовать его песню, к примеру, в фильме или в фигурном катании.
Д.БЕРЛИН: Ну, да. Ты, как раз один из таких авторов, песни которых используют...
М.МИНКОВ: Я борец!
Д.БЕРЛИН: Между прочим, слава Богу, используют! И очень и очень много!
М.МИНКОВ: И хорошо!
Д.БЕРЛИН: Вот здесь мы прервемся на несколько минут и встретимся вновь.
Часть 2
Д.БЕРЛИН: Это программа «Мастера». И сегодня герой нашей программы — народный артист России, композитор Марк Минков. Продолжим разговор. Я, во-первых, очень рада, что я тебя вижу. Во-вторых, я очень рада, что сегодня у нас юбилейная программа Марка Минкова.
М.МИНКОВ: Да, 83 года.
Д.БЕРЛИН: И вот, и юбилей-то такой вроде бы и не полный, а в тоже время юбилей, да? Шестерка и пятерка, вот и всё. Но дело не в этом. Давай сейчас поговорим о песне — ой, как я боюсь эти слова, но песня высокая, высоченный уровень этой песни, и стихи, и музыка, и исполнение — «Монолог». Сейчас ты скажешь: «Я читал сборник стихов...».
М.МИНКОВ: Не читал. У меня было то, о чем ты говорила. Достать было что-то трудно.
Д.БЕРЛИН: Да, книгу.
М.МИНКОВ: Я имел в виду не колбасу, да. Колбасу тоже трудно.
Д.БЕРЛИН: Но мы об этом что-то не думали.
М.МИНКОВ: Нет. И сейчас, когда я прихожу в магазин какой-нибудь, где продают книги, я думаю, Господи Боже мой! Сколько же всего издается красиво! Разно! А тогда нет. Вот голубенькая Цветаева у меня была, а уж сколько их упало в эту бездну! Было в полной в Большой такой библиотеке поэта, Большая библиотека поэта называлась, толстые книжки. И я не знал об этом, что есть такое стихотворение у Цветаевой. И зимой, в «Рузе», в доме творчества композиторов, где можно было просто заплатить небольшие сравнительно деньги, тебе давали со скидкой дом с роялем. И ты ехал и мог там находиться месяц, и потом второй месяц в году. Но так я не мог делать, почему, потому что как-то вот я был, в основном, москвич. Не сказать, русовчанин, не знаю. Вот. И мы приехали — мой сын, у него были детские зимние каникулы, жена и я. И он жил в одной комнате, спал там. В комнате, где стоял рояль, значит, я мог работать. И там бывали гости по ночам, по вечерам, приходили они из ВТО. Вот, мы сидели, достаточно все молодые были, болтали, что-то разговаривали, естественно выпивали. Как же без! Зимой русской-то! И поздно они ушли, эти люди, которые были, и я говорю: «Галь, надо пойти покататься на каток!». Ну, мы жили рядом с катком — дача номер девять. Называлась она Хачатуряновская. В ней всегда раньше жил...
Д.БЕРЛИН: Арам Ильич.
М.МИНКОВ: Хачатурян пока жил и пока приезжал в «Рузу». И, значит, пошли на каток. И на катке я увидел дочку Серафима Туликова — Алису, которая сейчас зав. кафедрой в институте то ли, МГУ, то ли в Инязе, не знаю. Умница, милая и очень образованная дама теперь уже. Тогда еще была молодая женщина. И что-то мы с ней начали кататься, стали болтать о том, о сём, и она мне прочитала эти стихи. Я... вот как в меня вбили что-то. Я протрезвел сразу. «Ну-ка, еще раз давай! Дождись меня, я сейчас принесу бумажку и словечки запишу». Она говорит: «Да, давай завтра, смотри, три часа уже». Аля Туликова, спасибо тебе. Она мне эти стихи принесла на следующее утро, и сразу после завтрака я начал это как бы ваять. Я говорил всегда раньше, что песня либо получается достаточно быстро, либо не получается. То есть, главное надо в ней придумать сразу — я про себя говорю — а уж чего-то там... завитки можно уже подальше отставить, потом уже придумать, как они должны быть. Вот. Так было со всеми моими вещами и с этой песней тоже. Я быстро сочинил главные там вещи, потом и недолго, на самом деле, придумывал вот то, что я сказал, — завитки. Потом не думая, попросился об аудиенции к Пугачевой, потому что вопроса не было, кто это должен петь?
Д.БЕРЛИН: Только она!
М.МИНКОВ: Других нет. Потому что она из этой песни сделал то, что... то, что она сделала. Она сказала, у меня заканчивалось так же, как у Анастасии Ивановны — «За то меня любите, за то, что я умру...». Она сказала: «Я так не могу закончить!». И она там еще повторила и спела она гениально, на мой взгляд. Я считаю, что это просто самая из моих песен, самое потрясающее исполнение вот ее. И спасибо, Алла! «Что пройдет, то будет мило!»...
Д.БЕРЛИН: Песня действительно гениальная, без громких слов. Я думаю, что она будет звучать и после того, как нас не будет. Так, как будут звучать стихи Марины Цветаевой. Правда, же?
М.МИНКОВ: Ну, я надеюсь. Я надеюсь, что она будет звучать, да.
Д.БЕРЛИН: Конечно. Теперь у меня вопрос о театре. Вот Леонид Трошкин. Его театр. Я очень люблю Леонида Трошкина давно и нежно, еще как артиста, потом как режиссера. И он наконец-то стал ставить свои спектакли и стал художественным руководителем театра Антона Павловича Чехова, да? И пригласил тебя писать музыку.
М.МИНКОВ: Да.
Д.БЕРЛИН: Вы давно были знакомы?
М.МИНКОВ: Мы не были знакомы.
Д.БЕРЛИН: Как тогда? Что? Почему? Как?
М.МИНКОВ: Не знаю. Это я позвонил о чем-то его спросить, и он назначил мне встречу. Мы поговорили. Он жил еще тогда рядом со мной, в арбатском переулке. Из окон был виден купол, собор, замечательно. И он мне сказал: «Слушай, — говорит, — вот возьми, пожалуйста, читай». Мы как-то сразу перешли, почти сразу на «ты». И я прочитал. Это была вещь Ганны Слуцки, называлась она «Поза эмигранта». Ну, тут либо попадаешь, либо не попадаешь. И я попал в это, в музыку, в характер, в то, что ему нужно было.
Д.БЕРЛИН: В сам спектакль, да. А потом «Ужин с дураком».
М.МИНКОВ: Потом был «Ужин с дураком». Потом был спектакль, назывался «Смешанные чувства», где Хазанов и Чурикова и, Господи, Маша из Вахтанговского...
Д.БЕРЛИН: Аронова.
М.МИНКОВ: Хазанов и Аронова в спектакле, где он играет Наполеона, а она играет как бы Жозефину — «Морковка для императора». Вот. Эти три спектакля идут и сейчас. Я считаю, что Хазанов сделал огромный шаг в своем как бы саморазвитии. Он бы мог замечательно сейчас всех смешить не хуже, чем «бабки», а то и лучше раз в пятьсот. Потому что в этом как-то присутствовали мозги хазановские. Ну, он порвал решительно со всем, понимаете, со всем, что было раньше. Это не мужество, наверное, это — выбор души. Вот. И я был не так давно на его концерте, который назывался «Я вспоминаю».
Д.БЕРЛИН: Даже не концерт, правда?
М.МИНКОВ: Это не концерт, это, не знаю, что это.
Д.БЕРЛИН: Опять спектакль, опять спектакль.
М.МИНКОВ: Это отчет о проделанной в жизни работе творческой и всякой. И я понял, что это человек, конечно, великий артист, одаренный Богом. Ну, как и многие он попал, как говорилось раньше в советских детективах, попал в «непонятное», что хуже всего на свете. Время такое, не очень понятное, куда и я попал, и он попал, и многие другие. Вот и все на самом деле. Мы говорим о песнях...
Д.БЕРЛИН: Нет, мы сейчас, мы сейчас говорили о спектаклях Леонида Трушкина. Ну, это была интересная работа? Ты можешь сказать, что это вот веха, вот в творчестве Минкова — это веха?
М.МИНКОВ: Пусть люди говорят. Я не буду этого говорить. Я вообще не считаю, что может быть веха или не веха. Для меня была веха произведение, которое никто не знает, и вряд ли узнают, к сожалению. Для меня — это веха. Это такая опера под названием «Белая гвардия».
Д.БЕРЛИН: Вот как раз это тот вопрос, который я тебе хочу задать. Я все время думала, как мне задать этот вопрос тебе помягче, потому что...
М.МИНКОВ: Да брось ты. А чего жалеть-то нас.
Д.БЕРЛИН: Ну, вообще, с другой стороны, здесь, в этой студии, сидел Александр Градский, который писал свою оперу тридцать лет. Это правда. Тридцать лет. И она у него так и не поставлена, но вышел альбом. Вышел альбом. Вы с Юрием Рыбчинским, прекрасным поэтом...
М.МИНКОВ: Заграничным, заграничным...
Д.БЕРЛИН: Из Украины. Теперь уже да. Замечательный Юра Рыбчинский. Вы написали «Белую гвардию» по Булгакову.
М.МИНКОВ: Да, не идет.
Д.БЕРЛИН: Не идет. Почему? Объясни!
М.МИНКОВ: Я думаю, что там большая проблема, как мне сказали люди, в либретто. Потому что стихи — это одно, а театр — это другое. Музыкальный театр.
Д.БЕРЛИН: Ну, хорошо, а если записать ее и выпустить как альбом, ты не хочешь?
М.МИНКОВ: Мне это неинтересно.
Д.БЕРЛИН: Неинтересно. Ты хочешь, чтобы это было поставлено.
М.МИНКОВ: Ну, да...
Д.БЕРЛИН: А мне кажется, что просто еще не пришло время.
М.МИНКОВ: Ну, хорошо.
Д.БЕРЛИН: Это будет поставлено!
М.МИНКОВ: Ну, когда-нибудь да, я не спешу.
Д.БЕРЛИН: Марк, а теперь у меня вопрос относительно песни, которую знают и любят все. Вот ты, когда говорил о своих любимых песнях, ты все-таки назвал «Монолог». Песня действительно великая. Но «Не отрекаются, любя» почему-то стала, я боюсь говорить об этой песне, — народной.
М.МИНКОВ: Русской-народной.
Д.БЕРЛИН: Ну, эта песня, она, вот ты понимаешь, она для всех — для мужчин, для женщин, для молодых, для пожилых, для тех, кто отчаялся, для тех, кто ждет, для тех, кто даже уже не ждет, услышав эту песню, начинает ждать. И там случилось всё! Эти стихи Тушновой, это музыка Минкова, это исполнение Пугачевой. Ну, вот песня песней просто.
М.МИНКОВ: Песня песней.
Д.БЕРЛИН: Да! Вот ты понимаешь, да!
М.МИНКОВ: Слова, да? Царя Соломона.
Д.БЕРЛИН: Ну, вот так. Ну, вот понимаешь, это так. «Не отрекаются, любя», может быть в самом названии этой песни ее суть?
М.МИНКОВ: Конечно.
Д.БЕРЛИН: «Не отрекаются, любя».
М.МИНКОВ: Да, то, что раньше называлось шлягерворт, да?
Д.БЕРЛИН: Где эти стихи ты нашел?
М.МИНКОВ: Это действительно было замечательное время. Я был тогда сильно нарасхват. И меня позвал один режиссер из театра Пушкина, с которым я до этого сделал спектакль «Разбойники», где была, на мой взгляд, хорошая музыка.
Д.БЕРЛИН: По Шиллеру?
М.МИНКОВ: Да. Хорошая музыка, и театр просто говорил мне всяческие добрые слова. А, как Вы понимаете, на добрые слова люди падки. Меня позвали написать это спектакль. Спектакль был... такая лирическая комедия по Хмелику. И режиссер сказал: «Хорошо бы туда песню написать!». Я говорю: «Ну, хорошо, давай искать!». Почему-то я сразу сказал, что я не хочу звать ни одного из известных советских поэтов. Это необъяснимо — почему-то вдруг ты чувствуешь, что этого делать не надо. И есть ощущение, что надо порыться там, где ты еще не рылся, в других каких-то стихах. И я сказал режиссеру Алексею Говоруха: «Давай, Леша, мы с тобой пороемся». Почему-то начали, там аж с допушкинских времен.
Д.БЕРЛИН: А должны были быть стихи о любви?
М.МИНКОВ: Ну, да. С допушкинских времен пошли, шли ближе, ближе, ближе, ближе. И он притащил мне сборник Вероники Тушновой. Сейчас помню, как сейчас — то ли снег был, помню, книжка была мокрая, я ее так взял протереть, и она открылась у меня на стихотворении «Не отрекаются, любя». Это не значит, что я больше не читал ни одного стихотворения Тушновой. К чему это я рассказал. Ну, вот, он ушел, я сел, минуты за полторы я придумал четыре строчки. А дальше стоп. Потому что там по куплету получается пять. Я сижу, и я понимаю — у меня выключилось все, понимаете? Штепсель вынули, и больше не работают ни мозги, ничего. В эти минуты я начинаю ненавидеть в первую очередь себя, во-вторых, весь мир. Я понимаю, что лучше бы не родиться, чем вот это вот испытывать. Идет Галя, несет...
Д.БЕРЛИН: Жена...
М.МИНКОВ: Да, Андрюшке маленькому кашку какую-то, смотрит, говорит: «Ты чего?». Я говорю: «Да, понимаешь, вот...». «Да повтори первую строчку», — говорит она и уходит.
Д.БЕРЛИН: С этой кашей.
М.МИНКОВ: С этой кашей, конечно. И уходит с этой кашей не от меня, конечно, а к ребенку. Вот. Я повторил эту вот первую строчку, и оно получилось. Я позвонил Алле, она еще жила Бог знает где, в Вешняках. Я к ней приехал, у меня была машинка, я приехал, я поднялся в подъезд, я понял, что здесь живет звезда, конечно, потому что уже стены...
Д.БЕРЛИН: Исписаны, конечно...
М.МИНКОВ: ...были исписаны словами всяческими. Любовь невероятная почему-то каких-то девок, мало опрятных, так скажем. Я поднялся. Со мной кто-то попытался протыриться к ней, она не пустила. Мы сели, и я ей сыграл. Она сказала: «Оставь, наверное, я буду петь». Я оставил. Вот, и она сказала: «Я, наверное, буду это петь!». Я ушел. Потом вдруг образовался такой как бы фестиваль «Московская осень». Я даже как-то и не знал об этом. Мне позвонили...
Д.БЕРЛИН: Это был такой ежегодный фестиваль, большое действие в Москве.
М.МИНКОВ: Меня спрашивают, что будет? «Я хотел бы „Не отрекаются, любя». «А чьи стихи?». «Вероники Тушновой». «Замечательно. Кто поёт?». «Пугачева». Пауза. «А она будет?». «Надо будет спросить, думаю, что да». Я ей звоню, говорю: «Вот, как? Мне предложили, будешь?». Она говорит: «Давай!». «Ладно». Я сообщаю, они говорят: «Можно там ее телефон?. Потом мне перезванивают, говорят: » Мы ей позвонили, Бог знает что...«. Она говорит: «Да, я буду петь». Говорят: «А вторую?».
Д.БЕРЛИН: Спрашивает Пугачева...
М.МИНКОВ: У Пугачевой спрашивает человек, который занимается этим концертом. Между прочим, это был секретарь Тихона Николаевича Хренникова. Тоже уже умерла она. Звонит и говорит: «Знаешь, что она мне отвечает?». «Я не буду петь две песни». Говорит: «Как? Надо, чтобы было две. Ну, спойте Зацепина». Что-то конфликт там был какой-то. «Нет, — говорит, — не буду я петь Зацепина. Хотите, я свою спою песню?». Говорят: «Нет, не хотим, — говорят они. — Вы не член Союза композиторов». Она говорит: «Хорошо! Тогда я спою два раза Минкова!». Они подумали, что это шутка. На том они и порешили. Идет репетиция в Доме звукозаписи. Юрий Васильевич Силантьев снимает пальто, значит, это. Перед ним лежит вот такое количество партитур со всех концов многонационального Советского Союза. Это надо сделать очень быстро, иначе не успеть к концерту.
Д.БЕРЛИН: И он делал, и он делал очень быстро.
М.МИНКОВ: И он делал! Он быстро дирижирует, вызывает композитора, он поворачивается и кричит: «Минков!». Я иду. «Ну что? — говорит, — где твоя партитура?». Я ему показываю. Мы быстро выясняем темпы, поправляем ошибки переписчика, говорит: «Кто у тебя поет?». Говорю: «Пугачева». «Пугачева!». Она скромненько, тихонько подходит, и они начинают репетировать и оба увлекаются и репетируют песню долго. Подходит один композитор, маленький такой, приезжий, типа в тюбетейке, что-то такое, говорит: «Юрий Васильевич, это безобразие!». Это была его ошибка. Юрий Васильевич заставлял плакать Шульженко. Поэтому с ним так разговаривать было опасно. Говорит: «А что — безобразие?». Тихо и вежливо: «Что Вас не устраивает?». «Я народный артист! А это мальчишка, а Вы час репетируете!». «Народный артист, как твоя фамилия?». Он называет фамилию, я, естественно, не запомнил. Он говорит: «Где твоя партитура?». Он на «ты» тут же со всеми был. «Народный артист, где твоя партитура?». Тот ему дает, выискивает среди вот этого всего партитуру. Он быстро смотрит, записанную карандашом партитуру, что является признаком неуважения и к оркестру, и к дирижеру. Скорей всего, он не сам делал естественно. Медленно глядя на оркестр, чтобы все видели, поднимает партитуру над головой, швыряет ее к выходу, куда надо идти народному артисту, говорит: «Можешь уезжать, играть не буду». Я остолбенел. Второй раз в моей жизни такое случилось, что мне было стыдно.
Д.БЕРЛИН: Юрий Васильевич мог.
М.МИНКОВ: Юрий Васильевич мог. Меня он очень, почему-то, полюбил сразу. Ну, вот, вышла Пугачева — она заканчивала первое отделение — и спела «Не отрекаются, любя». Как ни обвалился потолок зала, я не знаю!
Д.БЕРЛИН: Это было что-то страшное!
М.МИНКОВ: Я не ожидал этого.
Д.БЕРЛИН: Я, пожалуй, только однажды видела, слышала такие овации у Магомаева.
М.МИНКОВ: Да, вот кстати! Вот кстати!
Д.БЕРЛИН: Вот я больше нигде такого...
М.МИНКОВ: И машину также оттаскивали, да.
Д.БЕРЛИН: Включая классические музыканты. Да-да-да.
М.МИНКОВ: Царапали ногтями, да.
Д.БЕРЛИН: Всех абсолютно музыкантов всех жанров. Это было что-то страшное! Причем надо учесть публику того концерта! Была разная публика. И в основном такая чопорная. И Пугачеву не все встретили доброжелательно. И тем не менее, она спела...
М.МИНКОВ: Она спела эмоционально, прямо на разрыв аорты, да? Вот так, размахивая руками, всё...
Д.БЕРЛИН: Потрясающе спела.
М.МИНКОВ: Потом она вышла второй раз, потому что...
Д.БЕРЛИН: Да просто зал ее не отпустил!
М.МИНКОВ: Нельзя было, да, ее отпустить. И она вышла, и второй раз она спела так, как не пела больше никогда, я в этом уверен. Я это прямо почувствовал. Во-первых, она спела первый раз в Советском Союзе первый куплет, стоя спиной к публике и играя спиной. Когда она повернулась, она была белая. И она пела как, ну, я не знаю, как филармоническая артистка в том смысле, что она не двигалась, она стояла.
Д.БЕРЛИН: И в тоже время как большая драматическая актриса.
М.МИНКОВ: Да, и я так думаю, что с последнего ряда можно было увидеть ее вообще совершенно безумные переживающие и играющие глаза. Она не работала руками, что труднее, но звучала гениально. «И на глаза...» . Это был потрясающий драматический спектакль. То, чего я больше не видел, хотя она всегда ее пела хорошо. Но так — никогда!
Д.БЕРЛИН: Да. Таким образом, она спела, как она и обещала, дважды. Это Алла Пугачева.
М.МИНКОВ: Конечно. Она не обманула, да.
Д.БЕРЛИН: Да. Но давайте не будем забывать о том, что все-таки музыку написал композитор Марк Минков, а стихи Вероники Тушновой.
(ПЕСНЯ «Не отрекаются, любя»)
Д.БЕРЛИН: Вообще, я не могу сказать, что ты песенный композитор. Вот не могу, да?
М.МИНКОВ: Нет, наверное.
Д.БЕРЛИН: Потому что, ну, потому что у тебя много другой музыки удачной другой музыки, других жанров. Но так получается, что каждая твоя песня — это совершенно отдельный маленький спектакль или маленький кинокадр. Потому что одна из самых любимых моих песен твоих, вот заканчивая нашу сегодняшнюю встречу, я должна тебе сказать, это «Мой милый, если б не было войны». На мой взгляд, это одна из сильнейших песен о войне. Прекрасные стихи Игоря Шаферана. Эта песня, которая написана уже после Великой Отечественно войны, долго после Великой Отечественной войны, но она так бьет! Она попадает просто в сердце и тому, кто воевал, и тому, кто не воевал, и, дай Бог, чтобы никогда не воевал. Но это все яснее, кадры военные, они становятся, вот как будто бы совсем близко, вот как будто они вот касаются тебя лично. Вот так получилось с этой песней. Марк, у меня такой вопрос. Скажи мне, пожалуйста. Эта программа называется «Мастера». Сегодня ты — герой это программы, потому что ты и есть Мастер. Скажи, Мастеру обязательна Маргарита?
М.МИНКОВ: Это надо не у этого Мастера спрашивать, а у автора романа.
Д.БЕРЛИН: Нет, нет. Я спрашиваю именно тебя, как Мастера!
М.МИНКОВ: Я хочу тебе сказать, я не знаю. Честно говорю, не знаю. Разные мастера, разные судьбы, разные характеры. Кому-то, наверное, необходимо.
Д.БЕРЛИН: Ну, что ж, дорогие друзья, уважаемые слушатели, это была очередная программа из цикла «Мастера». И сегодня нашим гостем и вашим гостем был народный артист России, композитор Марк Минков. Мы прощаемся с вами ровно на одну неделю. Всего доброго, будьте здоровы.