Николай Сванидзе

Д. БЕРЛИН: Дорогие друзья, уважаемые слушатели, это очередная программа из цикла «Мастера». У микрофона Диана Берлин. И сегодня у нас очень интересный гость, герой этого выпуска — политический обозреватель, ведущий известных телевизионных программ, фильмов, журналист Николай Сванидзе. Здравствуйте.

Н. СВАНИДЗЕ: Здравствуйте.

Д. БЕРЛИН: Я сказала о Вас, имея в виду только одну сторону Вашей деятельности, но сейчас мне хотелось бы добавить, безусловно. Вы член Общественной палаты, что, конечно, занимает огромную часть Вашей жизни. И мы неоднократно в этом убеждались вот прямо на экране, что далеко не у всех членов Общественной палаты видно. У Вас это видно, и спасибо Вам за это. К тому же Вы член Комиссии при президенте России по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. То есть, Вы знаете, какой плюс? Это как раз Ваша специальность, да? Вы историк?

Н. СВАНИДЗЕ: Да, это моя специальность, я историк. И я, в общем, счастлив тем, что мне удалось — ну, повезло — удалось совместить две свои специальности. Первую, главную, которую я имею по образованию — историк. И вторую, которую я уже долгие годы имею по жизни, это журналист. И когда вот я делаю, скажем, исторические хроники. А это тот проект, который у меня, наверное, в процентном отношении больше всего времени и сил отнимает, наиболее затратен психологически и физически. То это как раз вот точка сочетания, да, двух моих профессий. Что же касается вот членства в Комиссии с этим странным названием — «По фальсификации истории в ущерб интересам России». Как будто могут быть фальсификации, идущие во благо интересам России. То здесь, честно говоря, пока что моё членство достаточно формально. По двум причинам. Во-первых, потому что было всего одно заседание этой Комиссии. И, во-вторых, это единственное заседание было, как раз когда у меня был отпуск, и меня не было в Москве. Поэтому...

Д. БЕРЛИН: Но всё ещё впереди...

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, будем надеяться, да...

Д. БЕРЛИН: Всё ещё впереди. Это программа только о Вас и о Вас только. Да? Вы готовы к этому. И мне бы хотелось, чтобы о Вас узнали наши слушатели, которые живут по разным причинам в самых различных уголках ближнего и дальнего зарубежья. Они смотрят Ваши программы, Ваши фильмы и, конечно, им интересно узнать о Вас. И когда мы анонсировали Ваш приход, это вызвало очень большой интерес. Ваша мама историк.

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Она доктор наук, профессор. Но она занимается...

Д. БЕРЛИН: Скандинавией...

Н. СВАНИДЗЕ: Скандинавией, причём средневековой Скандинавией. Не только Скандинавией. Она узко, она специалист по Швеции, да, и у неё сейчас... Она написала сейчас огромную книжку, она скоро должна выйти — «О быте викингов». О ежедневном быте викингов. Вот как викинги вели себя в быту. Как они одевались, как они были вооружены, как они друг с другом разговаривали, как они ухаживали за женщинами, как они ели, как они себя вели. Вот это интересно, да. Но вообще широко она специалист по западному средневековью в целом.

Д. БЕРЛИН: Ну, Вы можете сказать, что это как-то повлияло на выбор Вашей профессии?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, конечно. У меня и отец историк. Они познакомились в университете Московском на историческом факультете на вступительных экзаменах. Мама была после школы, а отец после фронта. Он был старше уже. Вот они познакомились, полюбили друг друга и оказались вместе. И имея, конечно, двух родителей историков, ну, мне, наверное, в абсолютно ещё щенячьем, зелёном возрасте как-то, наверное, естественным образом трудно было выбрать другой интерес в жизни. Потому что книжки по истории...

Д. БЕРЛИН: И семья Ваша историческая, прямо скажем.

Н. СВАНИДЗЕ: И семья историческая, книжки по истории, мне это было интересно. Мне это ещё вслух читали, когда я сам читать не умел. Когда я был маленький, тогда была мода такая, что до школы не учить ребёнка читать. Поэтому я научился читать в первом классе, как положено. Но до этого мне вслух читали там какие-то книжки, там... Я помню, что я в первом классе уже знал там чего-то про Троянскую войну, мне было это интересно. Я не могу сказать, что я был совершенно такой отмороженный ботаник, потому что рос на московской окраине. Там как бы ботаникам сложно жилось. Но вот те книжки, которые читались, а тогда это было единственное развлечение помимо двора. Потому что телевизор, ну что телевизор, по телевизору, там одна, там потом две программы. Всё это не то. А книжки читали. Вотиз тех книжек, которые читали, конечно, значительная часть была исторических.

Д. БЕРЛИН: Ну, Вы закончили университет в 77-м году. Когда взгляд на историю был один, правильно?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, Вы знаете, официальный взгляд, Вы имеете в виду...

Д. БЕРЛИН: Официальный...

Н. СВАНИДЗЕ: Конечно.

Д. БЕРЛИН: Был один. Потом, когда уже прошло время, и Вы поработали в институте США и Канады, потом Вы пришли на российский канал, на российское телевидение...

Н. СВАНИДЗЕ: Перед этим ещё стал преподавать в историко-архивном институте, нынешнем гуманитарном университете...

Д. БЕРЛИН: Ну, на мой взгляд, лучший просто университет. И потом Вы пришли на российский канал как раз в 90-е годы, самое время, когда всё кипело. Вы были заместителем председателя, а потом и председателем, да? Год, по-моему?...

Н. СВАНИДЗЕ: Да...

Д. БЕРЛИН: Год Вы были председателем. И потом, слава Богу для всех нас, Вы стали непосредственно снимать эти самые «Исторические хроники», программа "Зеркало«и так далее. То есть, взгляд на историю менялся. Ну, это так. По-разному. Может быть, он у Вас оставался тем же в силу больших знаний по сравнению со всеми остальными или вообще Вашей точки зрения. Но всё-таки история — это правда, вымысел, лукавство. Как Вы балансируете в своих фильмах? Потому что их очень интересно смотреть. Ощущение, во-первых, что Вы готовитесь на сто процентов к каждому фильму. Вы действительно знаете то, о чём Вы говорите. Но так как бесконечная ложь, то возникает ощущение, а правда ли это? Вот как Вам удаётся достигать?

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, история действительно такая штука. Ведь это вроде бы не точная наука, вот в чём дело. Когда речь идёт о, ну, не высшей математике, здесь тоже разбираются только специалисты, а когда речь идёт, скажем, об арифметике, то один человек легко может доказать другому свою правоту. И публике может доказать свою правоту. Потому что два и два это четыре, ну, хоть тут тресни. Вот два пальца и два пальца прибавляешь — четыре пальца и всё. И это наглядно всем понятно, очень доказательно. А когда речь идёт об истории, ничего доказать наглядно... Вот сейчас вот сидя в студии, вот если я Вам скажу, что там предположим, не знаю, Отечественная война 1812 года была вовсе не 1812 году, а в 1623 до нашей эры. И опровергнуть меня здесь, в этой студии, Вы не сможете. Как? Я скажу, Вы знаете, я опираюсь на другие источники. Как вот мы недавно спорили, был круглый стол, по поводу фильма «Царь» Павла Лунгина. И там был вот некий коллега, который придерживался своих взглядов на Ивана Грозного. Я ему ссылался на историков известных, а он говорит: «Вы знаете, у меня есть другие источники, и они свидетельствуют о том, что там Иван Грозный был великий гуманист там, большой друг детей и так далее». Вот история — неточная наука. Есть такой замечательный рассказ Василия Шукшина «Срезал». Как раз там примерно об этом идёт речь. Поэтому она склоняет людей к тому, что бы её мифологизировать. Она соблазняет на мифологизацию. Поэтому любой человек, таких много, кстати, выходцев из точных специальностей, там, скажем, математиков, которые приходят в историю и считают, это неточная наука, вот что скажу, тому и поверят. Если у меня подвязан язык, если я достаточно обаятелен, если я достаточно харизматичен. Люди привыкли, что им врут, люди привыкли, что им врут во всём. И любая альтернативная точка зрения будет воспринята как минимум с интересом. А доказать правоту можно только доктора наук могут доказать друг другу на учёном совете. А по телевизору ничего доказать нельзя. Поэтому повторяю ещё раз, история мифологизирована. Я исхожу, честно говоря, из того, что любой профессиональный историк в отличие от дилетанта и от жулика должен быть, прежде всего, добросовестен. Поэтому я горжусь тем, ну, насколько интересные фильмы, там, наверное, кому-то интересны, кому-то в меньшей степени, но я горжусь тем, что в этих фильмах нет лжи. Я опираюсь на факты, я опираюсь на мемуары. Но мемуары это тоже такой своеобразный исторический документ. Есть такое выражение «врёт как очевидец». Некоторые люди вроде и стараются говорить правду, а память их обманывает. Но, тем не менее, это не ложь с моей стороны. Я опираюсь на факты и на искренние свидетельства. Поэтому я горжусь тем, что мы сделали уже более 80 серий и ни разу никто нас не обвинил во лжи, фальсификации и в том, что мы путаем факты.

Д. БЕРЛИН: Это так. И главное, что их интересно смотреть.

Н. СВАНИДЗЕ: Вот это предмет моей гордости.

Д. БЕРЛИН: Вы гордитесь по праву. А было ли что-то, что не вошло в фильм? Даже не потому, что не влезло в хронометраж, а по каким-то причинам?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, Вы знаете, ведь... ведь исторические хроники делаются о людях. У нас же там, в центре, мы идём по времени, год за годом, 20-й век России, и в центре каждого года один человек. А где человек, там какая-то специфика его частной жизни, какие-то приватные детали. Есть вещи, которые по соображениям там ну, не знаю, приличия, по соображениям морально этическим. По соображениям чистоплотности. Мы не можем предавать публичности.

Д. БЕРЛИН: Вот видите? Вот Вы понимаете, я не случайно задала этот вопрос. В Ваших фильмах нет желтизны.

Н. СВАНИДЗЕ: Чего нет, того нет. Желтизны нет.

Д. БЕРЛИН: Вы нарочито это обходите, да?

Н. СВАНИДЗЕ: Нарочито, нарочито. Я против. Я против не потому, что вот я вот против категорически против...

Д. БЕРЛИН: Хотя там же, наверное, было, что рассказать?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, разумеется. Жизнь каждого любого человека окрашена в разные цвета, в том числе и в жёлтый. Дело в том, что мне лично это не интересно. Это не мой стиль. Мне это не интересно. Каждый человек живой, у каждого человека есть свои, в том числе и теневые, страницы жизни. В том числе и у великих людей, в том числе и у замечательных людей. Но я считаю, что не нужно в них детально ковыряться. Фильм «Исторические хроники» делается не для того, чтобы удовлетворить вот любознательность людей, которые хотят покопаться в чужом грязном белье.

Д. БЕРЛИН: И за это Вам тоже спасибо. Но вот у меня такой вопрос. Наверное, Вам его уже задавали, естественно. Вообще трудно придумать тот вопрос, который Вам ещё не задавали. В своих «Исторических хрониках» Вы заявляли, во всяком случае, предложили такую версию, что Ленин отдавал приказ расстрелять Николая Второго и его семью, да? Но вот я прочитаю, потому, что я не могу запомнить, прошу прощения, имя этого человека: «Следователь по особо важным делам Главного следственного Управления следственного Комитета при прокуратуре Российской Федерации Владимир Соловьёв» это утверждение отвергает. Как Вы к этому относитесь?

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, это личное право Владимира Соловьёва отвергать или не отвергать. Если бы Владимир Соловьёв списался со мной и попросил меня сказать, на какие документы я опираюсь, я бы ему это сказал. Я это не выдумал. Это действительно делалось по указанию Свердлова, а Свердлов действовал по указанию Ленина. Это достаточно хорошо известно, на этот счёт есть и устные свидетельства. Это, честно говоря, спор между историками. Вот то, о чём мы говорили, понимаете? Следователь Соловьёв, он же следователь.

Д. БЕРЛИН: Он следователь. Всё понятно. Это ответ. Это ответ. У меня такой вопрос. Естественно, у Вас есть награды — и орден Почёта, и медаль Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации «Спешите делать добро», да? Лауреат премии «ТЕФФИ» Вы. Но вот один орден привлёк моё внимание. Мне бы хотелось, если можно, что бы Вы рассказали поконкретней об этой награде и чтобы наши слушатели поняли за что — «за личное мужество». Это очень... Вы понимаете? Важный...

Н. СВАНИДЗЕ: Диана Иосифовна, я как раз хочу просить у Вас прощения. Я готов отвечать практически на все вопросы, кроме интимных. Но рассказывать о там каких-то своих наградах, мне бы не хотелось.

Д. БЕРЛИН: Тогда я просто скажу, что этот орден даётся «За мужество и самоотверженность, проявленные при исполнении профессионального долга в условиях, сопряжённых с риском для жизни». У меня только один вопрос — был риск для жизни?

Н. СВАНИДЗЕ: Да.

Д. БЕРЛИН: Всё, тогда ничего не буду больше спрашивать. Узнаю подробно и расскажу вам об этом обязательно, уважаемые слушатели. Естественно Вы встречаетесь со множеством людей, Вы видели много интересных людей. Кого Вы можете назвать поистине мастерами?

Н. СВАНИДЗЕ: В разных областях?

Д. БЕРЛИН: Да. Есть такие, естественно, люди.

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, конечно, конечно есть...

Д. БЕРЛИН: Но тех, которых Вы можете особо выделить?

Н. СВАНИДЗЕ: Ныне живущих, или уже ушедших? Вы знаете, ну, также как и Вам, наверное, мне пришлось встречаться с большим количеством людей. Я пришёл в журналистику на рубеже 80-90-х годов. У меня трудовая книжка на российском телевидении лежит с 3 января 91-го года. До этого я был академическим исследователем и преподавателем истории. Вот. И сразу я попал в политическую журналистику и достаточно быстро сделал карьеру.

Д. БЕРЛИН: Почему? Как это получилось?

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, ну помимо каких-то способностей, которые естественно в любом случае должны быть... Меня влекло, конечно. И была очень хорошая базовая подготовка, был уже жизненный опыт. Я пришёл взрослым человеком, мне уже было там 35 лет. Зрелый, оптимальный возраст, когда физические кондиции на пике, но уже жизненный опыт и всё есть. Очень хорошее образование, которое дал мне исторический факультет, и опыт работы, поставленная речь, потому что я уже поработал преподавателем. То есть, ну всё было, всё сложилось. Но, тем не менее, носить бы мне бумажки, конечно, не переносить на среднем редакторском уровне, если бы, конечно, было другое время. Потому что революционное время, начало 90-х годов, это была революция, конечно, выталкивает всегда энергичных и способных людей вверх с огромной скоростью. Точно так же как там, скажем, для военных. Знаете, революция плохое время для людей, для народа, но хорошее время для журналистов. Так же как война плохое время для всех, кроме профессиональных военных, которые делают именно в войну блистательные карьеры. И ты сегодня... ты, ты лейтенант... А через два года ты уже генерал-лейтенант.

Д. БЕРЛИН: И для тех, кто зарабатывает на этом деньги...

Н. СВАНИДЗЕ: Если фишка ляжет, если есть талант, если есть бесстрашие...

Д. БЕРЛИН: Ты можешь стать Жуковым...

Н. СВАНИДЗЕ: Конечно. Вот. А так ты будешь протирать штаны и лакировать полы своими подошвами в течение там долгих лет и получишь одну звёздочку на погон в лучшем случае. Вот в 90-е годы было так. Стремительно делались карьеры. И стремительно сделал её и я. Я пришёл комментатором, через год я был политическим обозревателем, а ещё через там два года или три я был руководителем государственного телевидения. И, конечно, вот именно в таких условиях, когда всё бурлило и когда были личные контакты на самом высоком уровне, конечно, я, я повидал многих людей потрясающего качества, скажем так. И потрясающего человеческого формата, несомненно.

Д. БЕРЛИН: Вы учились у них естественно?

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, ну, наверное, сам себе не отдавая отчёт... Я имею в виду не только профессионально, потому что это были и журналисты. Я успел из коллег журналистов, я в общем... Ну, со всеми кто, кто был жив и жив до сих пор тогда, и кто-то уже ушёл, так скажем, Цветов, с которым я успел поработать, это было очень интересно. Я учился у таких людей, как Олег Максимович Попцов, как Эдуард Михайлович Сагалаев, как Анатолий Григорьевич Лысенко, как люди уже моего поколения, там Олег Борисович Добродеев. Я работал под его руководством, и он под моим. Был и Швыдкой. Поэтому школа, школа разнообразная, разные люди. Но интересные и масштабные люди. Вот. Это если брать коллег по профессии, только тех с кем я... А коллегами были там и Света Сорокина, и Женя Киселёв.

Д. БЕРЛИН: Конечно, у Вас был просто звёздный состав.

Н. СВАНИДЗЕ: Как угодно можно относиться к этим людям... Сергей Доренко, Слава Флерковский. Разные очень люди, но, конечно, безумно интересные. И с ними со всеми удалось поработать. Вот, ну конечно, поднапитался и от людей других профессий. Потому что с кем только жизнь не сводила. Там скажем, много раз я общался и с руководителями государства. Это было тоже интересно. Тоже было там, скажем, общение с таким человеком как... я повторяю ещё раз, не буду, не будем сейчас вдаваться с обсуждение, но в масштабе личности не отказать уж никак ни в коем случае, там много раз общался с Борисом Николаевичем Ельциным, с Михаилом Сергеевичем Горбачёвым. Вот, о ныне живущих тоже говорить не буду, тоже доводилось многократно.

Д. БЕРЛИН: Ну, Ваша книга «Медведев», да? Которую Вы написали в содружестве с женой...

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Ну, в содружестве с женой мы и работаем, потому что жена — автор сценариев «Исторических хроник». И она тоже историк... И мы с ней вместе написали эту книгу. Ну, Вы знаете, книга была не самым тяжёлым проектом в моей жизни, я Вам честно скажу.

Д. БЕРЛИН: Но, Вы начали эту книгу до того, как Медведев стал президентом?

Н. СВАНИДЗЕ: До того, да. Он тогда был... ну, уже ясно было, что он им будет.

Д. БЕРЛИН: Вы знаете, что меня поражает? Вот всегда поражает в Вас? Вот честно Вам признаюсь, всенародно. Я слушаю одну из радиостанций, не принято называть какую, и когда речь идёт о Вашем мнении, я включаю и слушаю. Меня поражает, что Вы честно отвечаете на вопросы. И я верю в то, что это честно. Потому что можно делать вид, но всё равно есть ощущение некоторой такой фальши. Вы честно... Вот сейчас вот Вы могли бы и промолчать о том, что Вы начали писать эту книгу тогда, когда ещё Медведев не был президентом, но уже было известно, что он будет президентом. Но, тем не менее, Вы об этом сказали. Вы написали эту книгу. Я вот что-то не совсем понимаю, Вы действительно сравниваете Медведева со Столыпиным?

Н. СВАНИДЗЕ: Нет. Я провожу параллели между историческими эпохами. Я бы очень хотел иметь возможность сравнить Медведева со Столыпиным. Потому что Столыпин — один из наиболее ярких фигур среди российских реформаторов. России тогда повезло в начале века 20-го, когда Россия была на великолепном таком ходу, который потом был, к сожалению, ликвидирован.

Д. БЕРЛИН: Россия этого не поняла!

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Когда у России был сначала Витте, потом Столыпин — два разных, но фантастического масштаба человека. Понимаете в чём дело? Дмитрий Анатольевич Медведев, я ему желаю всяческого успеха, несомненно, на посту президента, потому что его успех был бы нашим общим успехом. Но пока что мне трудно его сравнивать со Столыпиным. Книжка писалась достаточно легко, потому что она, в общем, если Вы её читали, она по большей части не писалась, она по большей части говорилась. И говорилась не мной и не моей женой, а Медведевым. За что ему, кстати, огромное спасибо. Потому что инициатива исходила вот именно такой свободной беседы и не редактируемой беседы от него. Естественно если бы он сказал: «Ребят, значит, заранее мне вопросы, а я...»...

Д. БЕРЛИН: Не было этого?

Н. СВАНИДЗЕ: Нет. Если бы он сказал: «Ребят, заранее мне вопросы, а я потом буду редактировать, мы с Вами обговорим там, а то и через помощников»...Этого не было. Когда я попросил, что бы это была серия бесед, потому что, ну, не из Интернета я же буду, буду брать информацию о президенте. Вот, он согласился...

Д. БЕРЛИН: Вы были уже знакомы?

Н. СВАНИДЗЕ: Нет. Ну, шапочно. Там, здоровались. Но знакомством это назвать нельзя. Я просил, чтобы это были беседы, в противном случае, я сказал, что я не вполне представляю, как я буду книгу писать. Он дал согласие. Он дал согласие и на меня с женой и на беседы. Потратил на нас кучу времени. Был откровенен, на мой взгляд. Никогда не просил, что бы мы ему заранее формулировали вопросы. Ну, всё-таки, понимаете, это человек, который шёл на президентские выборы, и ясно было, что он обречён на этих выборах на победу. Ну, всем было понятно и ему тоже и нам, что мы берём интервью у будущего президента страны. И, тем не менее, никакого звездизма, ничего этого не было. Сколько нужно, вечером, уже достаточно усталый, часа два с половиной, на ночь глядя отвечал на все вопросы. Мы спрашиваем, он отвечает.

Д. БЕРЛИН: Вы не осторожничали?

Н. СВАНИДЗЕ: Да нет. Я задал ему все вопросы, которые я хотел задать. Он один раз только поработал в качестве цензора. Он убрал из разговора один кусочек, связанный с его сыном. Я считаю, что это... каждый человек в своём праве. Потому что это очень... это всегда оправданно. Он сам знает какие-то точки. У него очень симпатичный парень, кстати, такой, хороший, воспитанный, домашний ребёнок. Вот. И чувствуется, что очень хорошие отношения с отцом. Мы с ним общались. Он его притащил, и ребёнок отвечал на вопросы. Отвечал нормально, на мой взгляд, ничего в этом такого не было, но какой-то кусок Дмитрий Анатольевич решил снять. В своём праве. И нам не удалось познакомиться с его супругой. Она была единственный человек из всех, кто принимает участие в книге, а там ещё его друзья какие-то однокурсники, однокашники. Она единственный человек, который, ну, просто не смогла встретиться, но согласилась ответить письменно на наши письменные вопросы. И ответила. А с ним и с сыном мы общались очно. И вот единственный, единственный политический кусок, в котором он чуть было не поработал цензором, был тоже исторический, кстати. Это был кусок, связанный с моим вопросом и его ответом про его отношение к фигурам Ленина и Сталина. Я ему задал вопрос, он распространённо, как и так в своей обычной такой, вдумчивой, такой кропотливой манере он ответил на этот вопрос. А потом, мы ему каждый кусок присылали, на такое редакторское... Потому что он очень пристрастно относится к русскому языку, у него мама филолог, и он всегда вот себя редактирует по части русской речи просто...

Д. БЕРЛИН: Да, вообще он очень грамотно говорит.

Н. СВАНИДЗЕ: Да. И, значит, если что-то, вот он всегда... его это раздражает, он морщится, если на его взгляд он как-то неправильно сформулировал. Вот это вот он сам редактировал. И тут, смотрю, куска большого нет. Ни моего вопроса, ни его ответа нету! Он прислал обратно на адрес электронный. И когда мы встретились в следующий раз, я спросил: «Дмитрий Анатольевич, а где?». Он почесал затылок, говорит: «Да Вы знаете, Николай Николаевич, какая история, чисто конъюнктурная причина, вот не стану врать», — сказал он мне. «Понимаете, какое дело. Ну, Сталин. Он давно умер. Я скоро буду главным в нашей стране начальником. Предстоит тяжёлая работа. Ну, что я буду себе наживать каких-то неприятелей. Мы знаем, насколько противоречивая фигура Сталина, как к ней по разному относятся люди. Что я буду наживать себе врагов и недоброжелателей из-за человека, которого давно в живых нет, когда предстоит живыми делами заниматься. Мне это надо, как политику?». Это прозвучало очень убедительно!

Д. БЕРЛИН: Это его позиция, в конце концов.

Н. СВАНИДЗЕ: Это прозвучало очень убедительно, но я заныл, заскулил, говорил: «Ну, Вы знаете, Дмитрий Анатольевич, но это же так интересно людям, это знаковая фигура. Да, давно помер, но он знаковая, от этого многое зависит. И мне интересно». В общем, без всякой надежды скулил, скулил. И потом он говорит: «Ну, Николай Николаевич, ну если Вы считаете, что это так важно, давайте оставим», — сказал он вдруг. И это осталось. А нет ли у Вас в планах написать книгу о Путине? Он фигура очень интересная.

Н. СВАНИДЗЕ: Знаете, нет. Книга о Путине, во-первых, была уже написана на том же этапе, на котором написана нами книга о Медведеве. Она была написана двумя блестящими журналистами — Натальей Геворкян и Андреем Колесниковым. И Натальей Тимаковой, кстати, которая сейчас пресс-секретарь у Медведева. И которая, кстати, нам очень помогла в организации интервью и соответственно книги. Я считаю, что сейчас писать книгу о Путине в любом случае не время. Сейчас уже... Вот она была написана когда он пришёл. Теперь уже, я извиняюсь, дождёмся, когда он уйдёт. И тогда уже должна писаться книга. Потому что пока это была книга в преддверии, а бабки подбивать рано. Поэтому сейчас, что можно написать, пока ничего. Мы даже не знаем, пойдёт ли он у нас в президенты в 12 году. Может он ещё раз будет снова президентом у нас? Но чего сейчас писать-то? Всё меняется, страна меняется, я не исключаю, что его позиции меняются. Теперь уже надо дожидаться итогов. Мне сейчас было бы не очень интересно о нём писать книгу.

Д. БЕРЛИН: А есть человек, о котором Вам интересно написать?

Н. СВАНИДЗЕ: Есть. Человек, о котором было бы интересно написать, это Борис Николаевич Ельцин. Поэтому когда время придёт, сейчас уже вполне время, начинать параллельно рассказ. Но сейчас просто у меня нет времени, я бы так сказал. Потому что много интересной и важной текущей работы. А в дальнейшем, я думаю, что это было бы очень интересно, потому что фигура тоже очень противоречивая и очень в нашей новейшей истории значимая.

Д. БЕРЛИН: Конечно, безусловно. Много плюсов и много минусов. Скажите, пожалуйста, как Вы считаете, какова роль культуры в имидже нашей страны?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, знаете, когда маршала Буденного спросили в 39-м году, какая будет роль кавалерии в грядущей войне? — Решающей. Вот роль культуры в нашей стране решающая, я бы сказал. Но, Вы понимаете, культура, это такая штука, ее все понимают по-разному. Потому что культура — это Александр Сергеевич Пушкин, и культура — это привычка пользоваться туалетной бумагой. Это две разных культуры. Культура высокая что называется и культура бытовая. Нация характеризуется обеими этими культурными составляющими. Вот у нас с Пушкиным — хорошо. С бумагой — плохо. Поэтому, когда мы говорим о нашей культуре, мы имеем в виду именно высокую культуру. Она у нас, слава Богу, наличествует. Во всяком случае наличествовала. Она у нас была. Сейчас говорить сложнее, но сейчас вообщевсем говорить сложнее. Сейчас меняется отношение всего человечества к культуре как таковой, именно к высокой культуре. Сейчас меняется, ухудшается и, может быть, в какой-то мере исчезает привычка читать книги у массы населения. Книга становится принадлежностью только интеллигенции на самом деле. Это очень долгий разговор.

Д. БЕРЛИН: Да, но мы сегодня говорим только о Вас и только о Вас. У Вас эта привычка не исчезла?

Н. СВАНИДЗЕ: У меня привычка не исчезла, нет. Хотя...

Д. БЕРЛИН: Есть время читать?

Н. СВАНИДЗЕ: Очень мало времени, но дело в том, что читать помимо прочего я обязан, потому что без этого я не мог бы работать. Мне нужно читать и читать на только газеты, мне нужно читать мемуары и это очень интересное чтение.

Д. БЕРЛИН: А вот что-то художественной литературы. Вот что-то вышло, Вам сказали...

Н. СВАНИДЗЕ: Современную литературу практически не читаю. Практически не читаю. В основном, когда есть какое-то время. читаю либо мемуары, либо перечитываю классику. И русскую, и зарубежную, но в основном русскую. Перечитываю и, я бы сказал, дочитываю. Потому что выясняется до сих пор что-то еще не дочитано, ну, во-первых, что-то выходит. Вот сейчас только что выяснилось, что выходит там до сих пор не издаваемый роман Набокова, скажем. Опаньки, и интересно было бы поглядеть, что это такое он написал. Поэтому, что касается, что касается... культура, конечно, Россииесть чем похвастаться. Несомненно. И проходить мимо этого. Вот я сейчас преподаю в том же самом Российском Гуманитарном Университете.

Д. БЕРЛИН: Зачем Вам это нужно, вот у меня вопрос.

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, в чем дело. Я сам себя иногда спрашиваю, зачем мне это нужно. Но здесь с двух сторон можно подойти к причинам. Во-первых, она корыстная. Вот какая-то подпитка, мне важно с новым поколением как-то общаться.

Д. БЕРЛИН: Всё-таки Вас питают студенты, да?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, конечно, и это для меня важно, вот эта обратная связь. Вот эта вот подрастающая интеллигентская поросль. Это интересно. Потому что когда мы в камеру говорим, но все-таки камера — это, это, ну, это камера. Это, это неживое. Как там тебя воспринимают по ту сторону, черт его знает. А здесь вот эти ребятки сидят, ребятки, а в основном девушки. Надо сказать, что я, у меня кафедра журналистики в РГГУ, а журналистика становится девичьей профессией, что не есть хорошо. Я вовсе ни в коей мере не мужской шовинист, вот, и общаться с девушками мне очень приятно, но точно также, как у нас учитель стал женской профессией, точно также как у нас районный врач стал женской профессией, точно также у нас журналист становится женской профессией. И это плохо, потому что это свидетельствует о, так или иначе, о социальной деградации профессии. И это очень плохо. Но, так или иначе, вот мне это интересно. Это с одной стороны. С другой стороны, ну, надо как-то воспитывать молодое поколение-то. Особенно сейчас.

Д. БЕРЛИН: Нет, то, что Вы им нужны, это точно.

Н. СВАНИДЗЕ: Особенно сейчас, когда журналистика, я считаю, особенно политическая журналистика переживает не лучшие времена.

Д. БЕРЛИН: А как Вы их учите делать выбор?

Н. СВАНИДЗЕ: Выбор какого рода Вы имеете в виду?

Д. БЕРЛИН: Вот выбор в жизни разного качества, в разных ситуациях.

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, вообще я ведь не журналист по профессии, как это я уже Вам докладывал, и Вы это знаете. Я историк. Историю преподавать историку профессиональному преподавать историю просто. Я ее преподавал. Это интересно и легко. Как известный литературный персонаж говорил: «Правду говорить легко и приятно». Есть факт, есть другой факт, они связаны хронологически, они связаны логически, ты протягиваешь между ними какие-то ниточки и начинаешь рассказывать про эти ниточки, про эти факты. Дальше все зависит от твоей эрудиции, от того, насколько ты владеешь родным языком. Это важно, это интересно, слушателям интересно, лекция прочитана. То есть, когда ты читаешь лекцию по истории, ты рассказываешь, что было, почему было, как было. Интересно, красочно, событийно. Что такое журналистика? Журналистика, это вот... что такое для меня журналистика? Я пишу ручкой. Я не на компьютере пишу. Я пишу ручкой. Вот я беру ручку и начинаю писать. Рука у меня пишет ещё иногда раньше, чем начинает голова соображать. Рука у меня работает быстрее, чем голова, когда я пишу. Как этому научить? Как этому можно теоретически научить? Я детям говорю, этим студентам: «Знаете, вот научить писать теоретически, это все равно, что я вам буду читать лекцию, не знаю, о том, как мальчику с девочкой целоваться. Боюсь, что ничего кроме отвращения к этому занятию я у вас своим теоретизированием не вызову. Вот есть мальчик, есть девочка. Ну, если Вам приятно, целуйтесь друг с другом. Неприятно — не целуйтесь». Вот вся лекция на эту тему. Вот точно также журналистика. Есть что-тов голове на тему, знаешь русский язык, если ты русский журналист. Если ты английский журналист, должен знать английский язык. Садись и пиши. Поэтому моя задача... Есть люди блистательные теоретики, методологи, которые рассказывают историю журналистики, теорию журналистики. Я это все рассказать не могу и мне, честно говоря, неинтересно. Мало того, им это надо знать, потому что надо быть теоретически образованными и подкованными людьми, но в жизни им это пригодится не в первую очередь. Я им даю две вещи. Первая, это навыки. Просто профессиональные навыки. Я им даю тему или выбираю вместе с ними — от Красной шапочки до последнего выступления президента Медведева. Пишите! Там вот вам сорок пять или полтора часа времени пишите, сдавайте работы, а я посмотрю. Значит, должно быть там, предположим, формат две страницы рукописного теста. Раскройте тему. После этого мы с ними устраиваем «разбор полетов». Второе. Я стараюсь их натаскивать на устную речь. Мы с ними разбираем устно там, скажем, происшедшее за неделю. Может быть, им придется работать, какпришлось работать мне там информационным журналистом. Вот верстка за неделю, пожалуйста, событий, A, B, C, D, от там крушения поезда, страшной катастрофы до там, не знаю, победы нашего теннисиста в крупном международном турнире. Вот как они.... как они будут градуировать, вот расставлять приоритетно эти информационные поводы. Мы с ними говорим о каждом из них. Плюс к этому я им стараюсь внедрить в их головы какие-то представления даже не политические, а чисто житейские. О том, что такое хорошо, что такое плохо.

Д. БЕРЛИН: Нравственное, наверное, да?

Н. СВАНИДЗЕ: Если угодно, да, нравственные, этические. Потому что вообще я им говорю, что, ребят, если вы не дочитали каких-то книжек в детстве, мне вас жалко. Потому что вы уже большие и теперь вам нужно уже читать другие книжки. А вот если вы не прочитали, я уже не беру Достоевского Федора Михайловича, а давайте проще говорить — «Три мушкетера» Дюма отца. Вот в книге «Три мушкетера» там все сказано. Про мужскую дружбу, про мужскую честь, про отношение к женщине, про отношение к долгу. Там все это сказано. И сказано в увлекательной форме. Как вам преподаватель на лекции не расскажет. И как вы в газете не прочтете. Вот если вы эту книжку прочитали и все это всосали, впитали, вы стали другим человеком. Потому что Высоцкий писал на эту тему, что «Верные книжки я в детстве читал». Вот это так. Но если они, тем не менее, что-то не дочитали. Конечно, я им не рассказывал, как интеллигент на нарах в Гулаге, там не пересказываю им графа Монтекристо в лицах. Но просто я им рассказываю о каких-то вещах, отталкиваясь от нынешних политических событий. Я стараюсь расставить для них какие-то нравственные приоритеты. Потому что современные журналисты вообще склонны считать, что журналистика — это вторая древнейшая профессия. И что главное в ней, в общем, это порубить капусту. Чем больше ты ее порубишь, тем будешь больше молодец. А все остальное, в общем, никому не важно. Я их стараюсь убедить хотя бы в том, что если у тебя буду определенные нравственные правила, ты и капусты-то, дружок, больше нарубишь! Потому что в конечном счете ты будешь интереснее для тех, кто тебе будет эту капусту предоставлять. А если тебе все равно, что говорить, ты будешь никому не нужен.

Д. БЕРЛИН: Вот видите, может быть, даже сами не подозревая того, Вы мне и ответили на вопрос о выборе. Потому что все равно вот этот молодой человек, который к Вам приходит, девочка или мальчик, он еще ничего не выбрал. Я мало верю в то, что в этом возрасте уже можно...

Н. СВАНИДЗЕ: Но возраст-то, в общем, уже не детский — 20-21 год.

Д. БЕРЛИН: Вот Вы понимаете, они быстро взрослеют в плане освоения компьютера и всех других технических средств. А вот в плане сделать какой-то свой, я прошу прощения за это, может быть, громкое словосочетание, нравственный выбор — они еще не созревают. И я вот теперь поняла, каким образом Вы их и наталкиваете к этому. Ну, помните: «Каждый выбирает для себя. Женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку». Вот. И Вы таким образом их все-таки ведете. Ну, что ж повезло Вам, ребята! Я только одно могу сказать. Вот Вы говорите, я смотрю в камеру. Вот скажите, Вы кого-нибудь себе представляете? Ну, это не значит, что Вы каждый раз садитесь и вот Вы их видите. Но все-таки, внутри себя?

Н. СВАНИДЗЕ: Вы знаете, врать не буду, какого-то конкретного человека я себе не представляю и никогда не представлял. И нет у меня вот передо мной какой-то вот массы, массы лиц, когда я смотрю в камеру. Но я себе представляю более или менее своего такого совокупного зрителя. Вообще я для себя пришел к такому выводу, что телевидение ведь — штука поверхностная. Радио в меньшей степени, хотя тоже, но в меньшей степени.

Д. БЕРЛИН: Ну, может быть, более интимное радио.

Н. СВАНИДЗЕ: Более интимное. Телевидение — поверхностная вещь. Она работает на очень много миллионов людей. И эти миллионы настолько разношерстны по-своему возрастному, образовательному, этическому, этническому и прочим параметрам, что ведь всегда учитель ориентируется все-таки, так или иначе, не отдавая себе отчета, на последнего ученика в классе. Учитель всегда объясняет так, чтобы понял двоечник. Отличник, он... все с ним итак будет нормально. А учитель объясняет для двоечника. Вот у меня было плохо по точным специальностям и дисциплинам в школе. Я был тупой абсолютно. Насколько у меня легко шли гуманитарные предметы, настолько я был туп, как пробка, в том, что касается естественных и точных. И учительница, часто она, она понимала, что не то, что по жизни идиот, но просто вот к этому — нет, и нормально ко мне относилась, с таким сочувствием, я бы сказал.

Д. БЕРЛИН: Так это ей огромное спасибо.

Н. СВАНИДЗЕ: Да. И вот я помню, она вот ко мне вот апеллировала, вот типа: «Сванидзе, ну ты хоть понял, что я говорю?». Я говорю: «Понял, Мария Ивановна!». Ну, значит, все поняли. Вот. Каждый тележурналист в принципе вынужден апеллировать к тому, кто понимает хуже всех. Я для себя понял, это не моё. Мне это неинтересно. Для этого много людей. Я, наверное, поступаю так, как по идее не должен поступать. Я сужаю круг своих зрителей. Но я ориентируюсь на человека, который читал в своей жизни пару-тройку книжек, который склонен над чем-то задумываться. Это, конечно, не обязательно профессор консерватории или профессор словесности, нет, конечно. Для этого есть канал «Культура», и то более широкий круг, адресный. Но я ориентируюсь на людей, которые все-таки о чем-то хотят думать. Мне интересно разговаривать с таким человеком. И для такого человека я что-то рассказываю.

Д. БЕРЛИН: Проект «Имя России». Все дружно голосовали за того, за другого. Вот предположим, Вы голосуете. Можете назвать?

Н. СВАНИДЗЕ: Однозначно. Помню, я голосовал и агитировал за Пушкина. Но я был не прав.

Д. БЕРЛИН: Почему?

Н. СВАНИДЗЕ: Я Вам сейчас объясню. Значит, дело в том, что мое голосование и соответственно мой призыв были идеалистическими. Я выбрал Александра Сергеевича Пушкина как человека, который озаглавливает русскую культуру. А русская культура — это главное и, может быть, единственное, чем Россия может в полной мере гордиться. Но если говорить о русской истории, то не Пушкин самый характерный ее персонаж, к сожалению. Я бы хотел, чтобы был Пушкин. Но не Пушкин и не Толстой. И поэтому когда на первое место вышел Сталин, он в результате занял там какое-то третье что ли? Но у меня до сих пор подозрение, что если дать настоящее голосование с хорошей социологической базой, репрезентативное — Сталин будет на первом месте.

Д. БЕРЛИН: Почему? Уже народилось поколение!

Н. СВАНИДЗЕ: И, наверное, и, наверное, это было бы справедливо. Потому что мы голосуем не за лучшего человека в нашей истории, а если брать к тому же последнюю, относительно свежую историю, ну, кто там помнит, что там было, ну, в результате победил Александр Невский? Ну, смеху подобно! Ну, какой Александр Невский? Фильм с Черкасовым-то мало кто видел. Всё рано это мифологизированная фигура. Это все равно, что за Илью Муромца голосовали бы. Ну, в исполнении гениального Бориса Андреева, царство ему небесное.

Д. БЕРЛИН: Но, Вы знаете, «Имя России» — Илья Муромец — это звучит лучше, чем «Имя России» — Сталин.

Н. СВАНИДЗЕ: Несомненно, лучше! Но мы голосуем за то, что лучше, или за то, что есть на самом деле? Понимаете, тут во мне уже говорит историк. А история — наука жесткая. Поэтому хотелось бы, чтобы был Пушкин. На самом-то деле Сталин. Вот в чем дело. Последние, начиная с 20-го века, с начала 20-го века, если взять наиболее характерную, выпуклую фигуру, которая в наибольшей степени оказала влияние на нашу историю, это, конечно, Сталин. Ленин и Сталин. Ну, Сталин просто существовал недолго в этом качестве. Хотя колоссальное совершенно воздействие оказывал. Сталин существовал дольше. Но это он. Другой вопрос, по моему глубокому убеждению, страшное влияние, ужасающее влияние, с которым не справимся и долго еще, видимо, не справимся, но он его оказал. Поэтому если говорить о, к сожалению, об «Имени России» за последнее время, я с горечью соглашаюсь, это Сталин.

Д. БЕРЛИН: Но смотря, что вкладывать в эти два слова «Имя России».

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, конечно. Если маленький ребенок, мы ему даем все-таки, имя с которым ему было бы хорошо жить, да? Мы ему даем это имя. И своему ребенку, я бы не хотел вот носить такое имя, которое будет вызвать такие ассоциации, как имя Сталина. Но в данном случае речь идет не о ребенке, речь идет о характеристике страны, понимаете? У меня были фильмы о войне, Великой Отечественной войне. И сейчас много разговоров идет о войне. Вот, в частности, эта Комиссия по фальсификации. По борьбе с фальсификацией истории. Дурацким, повторяю, абсолютно, на мой взгляд, названием.

Д. БЕРЛИН: Вы поменяете.

Н. СВАНИДЗЕ: Вряд ли. Вот. Но, так или иначе, неважно как называется. Я думаю, что там будет много разговоров и много будет споров как раз вокруг войны. Как давать войну? Как давать войну? Вот вопрос. Я Вам скажу одну вещь страшную. Я до сих пор ее никогда не говорил. В одном из фильмов о войне из серии исторических хроник мы пошли на определенную, в том, что касается картинки, не текста, мы пошли на определенную фальсификацию. Страшную фальсификацию! Скажу Вам, какую. Нам нужно было некий текст, посвященный героизму (правда, чистая!), посвященный героизму наших солдат в первые годы войны окартинить, закрыть архивным фрагментом. И мы искали. И закрыли. Закрыли женщиной выразительной, крестьянкой русской, которая благословляет. И вот мы видим, она благословляет, крест кладет. На картинке в архиве она благословляет немцев. Это украинская крестьянка, которая благословляет немцев. А мы это использовали так, что она благословляет наших. Потому что...

Д. БЕРЛИН: Страшно...

Н. СВАНИДЗЕ: Страшно. Страшно. Вот, фальсификация? Да, фальсификация. В данном случае она не идет во вред нашей истории. Она идет, я бы сказал, тот самый случай редкий, когда фальсификация, вероятно, идет во благо. Хотя я в этом не уверен.

Д. БЕРЛИН: И зрителям тоже.

Н. СВАНИДЗЕ: И зрителям, да. Потому что...

Д. БЕРЛИН: Не надо было им знать правду.

Н. СВАНИДЗЕ: Вот, но я вам говорю, что такая правда есть. Понимаете, такая правда есть. И это правда — страшная! И она, в частности, касается хода войны. Того, как страшно складывалась война. Что говорить людям, к чему я это вспомнил, что можно говорить людям и чего нельзя говорить людям о войне — не знаю! У меня был спор в свое время, 94-й год, первая Чеченская война. Была такая программа «Подробности». Она была одно время очень популярна... Мы ее вели сначала с Сергеем Доренко в очередь, потом я один вел. Ну, Вы помните прекрасно, что, а наши слушатели, может быть кто не помнит, я напомню, что первая Чеченская война... У российских журналистов было к ней отношение, вообще в стране было отношение такое, что больше сочувствовали чеченцам, нежели федеральным вооруженным силам. Другой вопрос, почему, как — неважно, сейчас не будем вдаваться... Но факт остается фактом. Искренне сочувствовали. И настроение у всей... А пресса была тогда свободная у нас абсолютно, никто не командовал. Надо отдать справедливость Ельцину, чего ему никогда не забудет российская журналистика — никогда не употреблял силой и властью в отношении журналистов. Обижался. Надувался. Расстраивался. Никогда никого не наказывал.

Д. БЕРЛИН: Это были годы свободы в эфире.

Н. СВАНИДЗЕ: Не наказывал и не строил. Так вот у меня был корреспондент замечательный, Сладков такой, Саша. Он сейчас работает очень хорошо. Военкор, по горячим точкам. Он прислал материал. Материал, где офицер российский умирал в эфире под камеру. Он лежал на столе, и работал вот этот материл, который измеряет там пульс сердечный... Показывали лицо этого человека крупно. Молодой мужик, тяжело раненный. И линия эта сначала такая вот угловатая, она давала пики и спады, и потом эта линия выравнивается, выравнивается, выравнивается, становится все более ровной и точка. И всё. А это значит, человек последний раз издал дыхание. Всё. Нет человека. Это все под камеру. И вот мне прислали такой материал. Председатель компаниитогда был Олег Максимович Попцов. Человек мной очень уважаемый, которому я очень многим обязан в своей карьере и в своей жизни. Который тоже позволял делать все. И вот я выдал этот материал в эфир. Потому что он, на мой взгляд, обладал огромным таким... миротворческим воздействием. Была бомба такая, но бомба именно в сторону мира. Вот, Вы видите, что творится? Вот наши мальчики там погибают. И мне после эфира позвонил Попцов и стал орать. Он орал на меня ни как начальник, он никогда не орал на меня как начальник, он орал на меня вот просто как товарищ, вот как человек. «Что ты, что ты сделал? У тебя человек помирает в кадре! Ты что — Господь Бог? Какое ты право имеешь это показывать? А мать смотрит?». А я тоже, заводные оба, что он, что я, я тоже ору: «Почему Вы мне это говорите, Олег Максимович! А что мне надо было врать? Что, мать не узнает, что у нее сын умер? А другие матери пусть смотрят, куда отправляют их сыновей!». Вот мы так друг на друга орали, но это было уже после эфира. И я до сих не знаю, был ли я прав. Я тогда отстаивал свою правоту естественно, но я и не исключаю, что был прав Олег Максимович. А, может, и я. Не знаю. Вот не знаю.

Д. БЕРЛИН: Вот, пожалуйста, это ведь тоже кусочек истории... И вот Вам, пожалуйста, два взгляда. Так, у меня еще два вопроса, если можно.

Н. СВАНИДЗЕ: Да, пожалуйста.

Д. БЕРЛИН: У Вас был опыт, Вы снимались в кино.

Н. СВАНИДЗЕ: А, да, было дело. Да, да, да. Замечательно.

Д. БЕРЛИН: Вы играли одного из своих родственников, да?

Н. СВАНИДЗЕ: Нет — однофамильца.

Д. БЕРЛИН: Тогда вот расскажите, потому что как бы все считают, что это был один из Ваших... Ну, фамилия, да...

Н. СВАНИДЗЕ: Так естественно считать, да... Так естественно считать. Я играл Алешу Сванидзе, который в жизни был на самом деле Александром. Алеша — это партийное имя. Он был родным братом первой жены Сталина. Она носила фамилию Сванидзе. И он, как и вся семья Сванидзе, после смерти вот этой женщины, первой жены, сначала поддерживали добрые отношения, ну, это по кавказской традиции, со Сталиным. А потом он всех их убил. Всех казнил.

Д. БЕРЛИН: Человек, чьё имя — Россия...

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Алеша Сванидзе был интеллигентный, такой мягкий оченьприятный человек, профессор. И мне позвонила Мира Григорьевна Тодоровская, режиссер этого фильма, и предложила сыграть эту роль. Я ей говорю: «Мира Григорьевна! Вы понимаете, проблема-то в том, что Вы, наверное, думаете, что я его родственник? Я его не родственник». У меня у семьи, в общем, достаточно схожая биография, но если и есть родство, то дальнее. Потому что Сванидзе не то, что такая там распространенная фамилия, как Иванов или Кузнецов в России, но и не так, чтобы раритетная. Сванидзе есть несколько таких «кустов» в Грузии, вот«.Она говорит: «Да, по фигу! Николай Карлович! Причем здесь родственники, не родственники! На мой взгляд, вот Вы на него похожи. Вот мне кажется, что вам будет органично его сыграть». «Хорошо». Я его сыграл. И очень приятно было и с Мирой Григорьевной общаться, которую я глубоко уважаю, также как и ее мужа. И очень приятно, что мою жену Машу играла Тамара Гвердцители совершенно очаровательная. Прелестная совершенно певица и очаровательная женщина. Скромная невероятно! Там в какой-то момент была задержка, она опаздывала на Кремлевский концерт. Путин сидел в первом ряду, она должна была выходить уже где-то в начале и петь песню и задерживалась на съемке. И она ко мне подошла, говорит: «Николай Карлович! Как бы мне вот сказать Мире Григорьевне, что мне ехать...».Она не могла решиться подойти к режиссеру...

Д. БЕРЛИН: Это Тамара. Да.

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Так что я получил удовольствие.

Д. БЕРЛИН: А хочется еще?

Н. СВАНИДЗЕ: Да, нет, ну это не моё. Если, если будет что-то интересное, в принципе, я готов. Это сейчас модно так как-то сближать, сближать сферы деятельности. Все пишут книжки, снимаются в кино там, все поют песни, вот, пляшут там...

Д. БЕРЛИН: А Вы вообще поете?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, нет. Нет, ну, вообще, в той мере, в какой...

Д. БЕРЛИН: Как в фильме «Начало»: «Нет, я танцую».

Н. СВАНИДЗЕ: Да, да, да, совершенно верно. В той мере, в какой все поют, ну, я тоже могу спеть песню. Но сказать, что я пою — я не могу. Голоса у меня нет. А так мелодии различаю. Ну, было б что-то занятное, ну, ну, почему? Интересно. Ну, понимаете, в чем дело, это такая штука, что это может быть только для забавы, для «фана», да, это как фишка. Потому что я знаком с замечательными актерами. Там, скажем, ну, вот у меня мой товарищ хороший там Валерий Борисович Гаркалин. Но, понимаете, говорить всерьез, что я готов сниматься в кино, когда есть актеры класса там Валерия Борисовича Гаркалина, ну, на мой взгляд, это, мягко говоря, неприлично. Но, как фишка, ну, почему нет?

Д. БЕРЛИН: А это правда, что Вы всерьез интересуетесь футболом?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, в серьез не в том смысле, что я профессиональный...

Д. БЕРЛИН: Но Вы — фанат?

Н. СВАНИДЗЕ: Как фанат, серьезно, да.

Д. БЕРЛИН: Да, и есть команда, за которую Вы болеете?

Н. СВАНИДЗЕ: Да. Есть.

Д. БЕРЛИН: Можно сказать?

Н. СВАНИДЗЕ: Можно. Это, ну, мне везет, конечно, как утопленнику, потому что команды, за которую я болею, в настоящий момент не существует! Это команда московского «Торпедо». Знаменитая. Меня угораздило, добро бы болел за «Спартак». А то меня угораздило болеть всю жизнь за команду московского «Торпедо», которой теперь практически больше нет. Хотя есть надежа на ее возрождение.

Д. БЕРЛИН: И, наконец, последний вопрос этой программы. Она называется «Мастера». И этот вопрос я задаю практически каждому участнику программы. Скажите, вот как Вы считаете, Мастеру обязательно нужна Маргарита?

Н. СВАНИДЗЕ: Ну, Вы знаете, не только Мастеру. Всем нужна Маргарита. Но Мастеру, наверное, в особенности. Хотя Маргариту каждый себе представляет по-разному...

Д. БЕРЛИН: Я не имею в виду сейчас булгаковскую, я только отталкиваясь от названия, да? От этих понятий, которые мы все знаем. Вам лично?

Н. СВАНИДЗЕ: Я понимаю. Ну, конечно, нужна, да.

Д. БЕРЛИН: Спасибо. Спасибо Вам большое.

Н. СВАНИДЗЕ: Спасибо Вам!

Д. БЕРЛИН: Это была очередная программа из цикла «Мастера». И сегодня наш гость был известный политический журналист, автор известных телевизионных программ и фильмов Николай Сванидзе. Мы прощаемся с вами ровно на неделю.