Леонид Якубович

Д. Берлин: Дорогие друзья, уважаемые слушатели, это очередной выпуск программы «Мастера». У микрофона Диана Берлин. Скажу Вам сразу. Я сегодня сама себе завидую. Вот, правда. Завидую. И очень, и очень, и очень. Сегодня герой нашей программы гость долгожданный, и без преувеличения, любимый всеми. Вот где бы Вы сейчас ни находились, в маленьком городе или в большом поселке, в Голландии или в Германии, а, может быть, в Америке или в Австралии, как только я произнесу имя нашего гостя, Вы сразу сделаете погромче звук Вашего приемника. Ну, а те, которые слышали наши анонсы, которые были бесконечно в эфире компании, я думаю, уже это сделали. Итак, сегодня у нас в гостях народный артист России, известный телевизионный ведущий, обо всем остальном поговорим потом, Леонид Якубович. Здравствуйте!

Л. Якубович: Здрасьте!

Д. Берлин: Вот. Я сказала буквально часть того, что можно о Вас сказать, все остальное, у нас с Вами час на все, и речь пойдет только о Вас и только о Вас, и больше ни о ком. Ну, программа «Мастера». В эту программу, в эту студию приходят люди, которые стали мастерами в самых разных областях жизни. Это известные врачи, спортсмены, летчики тоже. Артисты, художники. Все. Абсолютно. Были Ваши коллеги. Был Александр Масляков, был Юрий Николаев, Николай Сванидзе. Мне кажется, что они мастера, слушатели это одобрили при нашем общении, и поэтому они были в этой студии. Что касается Вас, программа в эфире год, и год люди просят, чтобы был Якубович. Вот, как бы, знаете, это даже не подлежит обсуждению. Я знаю, как Вы «любите» комплименты, все это я знаю, поэтому, на этом я закругляюсь и сразу же задаю Вам вопрос. Ну, не сразу же все началось, правда? Не сразу Вы стали Леонидом Якубовичем, тем самым, встречи с которым ждут каждую пятницу, а многие, я знаю точно, ждут и Ваших фильмов, и с участием Вашим, и со сценаристом Якубовичем, но началось все не сразу, я повторяю, была сначала семья, да? Были сначала родители, было детство. Вот, если можно, с чего Вы начались? Откуда начался Якубович?

Л. Якубович: Из детства.

Д. Берлин: Так. Каким оно было?

Л. Якубович: Да замечательное было детство! В огромной коммунальной квартире. Раз, два, три четыре, пять комнат, три, четыре, пять, шесть и семь, тринадцать, четырнадцать соседей.

Д. Берлин: Так. Нормально! Я тоже так жила. Замечательно!

Л. Якубович: Замечательно! На улице Чкалова. Потрясающая школа 330-ая, ну, легендарная школа! С легендарным же директором Мостовым. И ходили мы еще тогда мальчики отдельно, девочки отдельно. И форма у нас была, такая полувоенная серая форма, с кокардами. Но при этом всем, никогда никто с первого класса в школе не говорил нам «ты». Только на «вы». Всегда.

Д. Берлин: Это, правда, уникальная школа!

Л. Якубович: И в обязательном порядке в 8 утра весь преподавательский состав стоял на высоком крыльце школы, там были такие две ступеньки на вход, не знаю, как сейчас — остались или нет. И состав во главе с директором во френче, стоял встречал учеников, до последнего человека. Вот это я запомнил навсегда. Маляву-то слова не особенно научат, а вот то, что перед глазами, это сильная история. Родители мои. Ну, вот представьте ситуацию, при которой никогда в жизни, никогда, мать не ссорилась с отцом. И отец с матерью. Ни разу, никогда в жизни! Это, я говорю, на моих газах, как только у них начинался скандал, мать говорила: «Аркадий!» Они одевались и шли на улицу. И ругались там, во дворе. Они ходили, ругались, ревели, мирились, потом приходили домой. Никогда в жизни в доме этого не было в жизни.

Д. Берлин: Вот бы всем, а? Так научиться. А я прошу прощения, скажите, а это правда, что знакомство мамы с папой было каким-то совершенно уникальным. Через письма на фронт?

Л. Якубович: Ну, это там была уникальная другая история, киношная. И я ее описал. Мать была второй женой у отца. И отец, когда в 41-ом ушел на фронт, он закончил МВТУ им. Баумана по специализации паровозостроения. Такой факультет был. И в Коломне работал, сначала помощником машиниста, ну, практику они проходили. В 41-ом он ушел на фронт, формировали их здесь под Москвой, под Можайском, и, пока они ехали на открытых платформах, солдаты ему показывали, как, что надо делать с пушкой. Он понятия не имел. Ушел он техником-интендантом второго ранга. В 42-ом году, его, в общем, ему вручали орден. И дали отпуск. И он ехал домой. И на... Значит, и в 42-ом году, он ехал домой, ни на полу... на станции какой-то, в буквальном смысле слова, он увидел просто умирающего молодого человека. От голода умирающего. Ну, такой, как про нынешних говорят бомжа. Ну, война же! Я не знаю, по какой причине, он его подобрал, засунул в солдатскую теплушку, ну, он, все-таки, офицер был. Довез до Москвы, привез к себе домой, и они с женой долго его там отпаивали, отхаживали, и отец, уезжая на фронт, ну, в общем, оставил его у себя дома. Это вполне жизненная ситуация, тут грех кого гневить, но, тем не менее, и через месяц он получил письмо от жены. Что, дескать, мы друг друга любим. Так что, извини, можешь не возвращаться. Вот, с этого, в общем, началось, так что отец, этом времени, был свободный человек. А в 44-ом он получил действительно посылку на фронт, на фронте, даже, в 43-ем, по-моему: «Дорогой товарищ боец!» — к новому году, там была такая посылочка, всякие разные штучки, сейчас я уже не помню, какая. Вот эта открытка, две варежки, и, по-моему, что-то, я не помню, глупость какая-то. Бритва, по-моему. Ну, это все замечательно, только две варежки на одну руку были. И из-за этого там, они долго смеялись по этому поводу...

Д. Берлин: Просто мама послала на фронт, как тогда посылали женщины.

Л. Якубович: Абсолютно, совершенно, всегда. Просто послала на фронт.

Д. Берлин: А посылка пришла именно...

Л. Якубович: А посылка досталась отцу. И потому что там были две варежки на одну руку, он решил, кстати, что это девочка, школьница пишет, поэтому он написал: «Дорогая, — там чего-то, — Римма! Большое тебе спасибо, учись хорошо», — что-то он ей такое написал. Ну вот, потом они стали переписываться, потом он приехал в Москву, они познакомились и...

Д. Берлин: Потом наступил 45-ый год, и родился мальчик.

Л. Якубович: И родился я, тут как раз я родился.

Д. Берлин: Все понятно. А правда ли, что папа никогда не спрашивал дневник? Вот правда это? Мол, это твои проблемы, и...

Л. Якубович: Отец, во-первых, никогда... Это повторилось ровно, с абсолютной точностью, ровно та же ситуация повторилась через много лет, я очень хорошо это вспомнил вдруг, когда в третьем классе у нас с Артемом, с сыном моим, состоялся разговор. Ну, был нормальный мужской разговор. И мы эту договоренность строго соблюдаем до сей поры, сейчас ему, там, 36 лет, я ему объяснил, что у каждого человека есть работа. И я готов помогать, и жду о т него помощи, если потребуется, но заниматься твоей работой я не буду. Это твоя работа. Если есть вещи, с которыми ты сам можешь справиться, справляйся себе на здоровье! Давай раз и навсегда договоримся, что мы — взрослые люди. С этой секунды ни я, ни жена моя, Артёмина мама, не были в школе никогда. Был момент, когда ему захотелось уйти из обыкновенной школы и пойти в спортивную школу, и я помог. Через два года он сказал, что он больше не может в спорте заниматься. Ну, еще тренер сказал, что он очень добрый для спорта. Он не может добить. Мы его убрали из дзюдо, и он вернулся в школу. Всё. Больше я не знал ничего! Потом при поступлении в институт, ну, поскольку, я закончил МИСИ, он поступал туда же, я был у своих ребят-товарищей, просто на какой факультет он пойдет. Потом через 5 лет я сидел ровно в той же аудитории, ровно на том же стуле, и смотрел, как Артем, на том же самом месте, защищает диплом. И потом, когда он закончил институт, мне сильно очень помог Хазанов, с которым мы знакомы и дружим, сейчас я Вам скажу, сорок три года, сорок четыре. Вот, он позвонил Павлу Павловичу Бородину, и с помощью Бородина, так просто случилось, мы после института, там надо было еще отработать, я не хотел, чтобы Артем терял время, он поступил в Академию Внешней торговли. Я попал туда через два года. То есть, меня позвал декан, сказал, что он совершенно поражен работоспособностью парня, и вот с тех пор, отец — ровно тоже самое. У нас был договор. Ни он не лезет в мои дела. Когда, если нужна помощь, я приду, попрошу, но только, чтобы это не касалось там, чего-то. Так, собственно говоря, соблюдая эти договоренности, я в 8-ом классе в Сибирь-то уехал...

Д. Берлин: Вот это да, вот это еще один факт в Вашей жизни. Ну, как это так? В 8-ом классе! Вот, представляете, сейчас Вы уже понимаете, сколько Вам было лет, и как это Вы могли уехать в Сибирь. В Сибирь, из школы, занятия, мама, папа...

Л. Якубович: Я скажу, сколько мне было лет. Пятнадцать. Мы шли с моим приятелем, с Колей Болотовым, как сейчас помню, мы шли, весна плыла. И мы шли по Садовому кольцу, прямо напротив Планетария. Там есть такой, по-моему, он и сейчас существует, то ли туристический клуб, то ли, я не знаю, как это... Раньше, это... не знаю, что это такое. На стене дома висело замечательное объявленьеце. Я его помню дословно. На бумажке, от руки было написано. «Требуются два студента для работы в Восточной Сибири в экспедиции профессора Вашкова». Да какая разница-то! Мы переглянулись: «Пойдем?» Мы зашли внутрь, спрашиваем: «А это что это — в Сибирь?» Они говорят: «Если Вы хотите, то, пожалуйста, вот Вам бумажечка, Вам надо идти на Миусскую площадь, в ЦНИИДИ. Центральный Научно-Исследовательский дезинфекционный институт». И мы поехали на Миусскую площадь, совершенно не соображая, что мы делаем. Мы приехали, и Бог так сложил, встретил нас, ну, потрясающий! Вообще, мне на людей везло страшно в жизни! Андрей Алексеевич такой Алексеев. Дядька легендарный совершенно, обволакивающий просто своим обаянием, и мужик настоящий. Мы еще с собой приятеля нашего взяли Юрку Тихомирова. Ну, теперь Коля — артист, а Юра работает зав. постановочной частью в Большом театре. И вот мы, получив рюкзаки, сапоги мы получили резиновые.

Д. Берлин: Все в этот же день?

Л. Якубович: Абсолютно!

Д. Берлин: Вот увидели объявление и дальше все пошло...

Л. Якубович: И договорились, я пришел домой, сказал, что я уезжаю в Сибирь.

Д. Берлин: Так. И реакция родителей?

Л. Якубович: Мать сказала: «Поешь сначала!». Я говорю: «Я серьезно!» Отец говорит: «Тебе 10 рублей на дорогу хватит?» Я говорю: «Хватит!». На следующий день, в 8 утра я уехал в Сибирь...

Д. Берлин: И никто не задал вопрос, а школа? Завтра уроки, там, контрольная?...

Л. Якубович: Это мои проблемы. Я Вам ещё раз говорю. Делай что хочешь. Только что бы это никаким образом не сказывалось. И всё. Я приехал из Сибири где-то в конце сентября...

Д. Берлин: Ну, естественно Вас уже исключили...

Л. Якубович: Конечно. Я пошёл в вечернюю школу. И тут опять мне сказочно повезло просто. Это просто божеское какое-то приведение, проведение. Учителя, которые у меня были в вечерней школе, я своих-то этих помню, ещё с первого класса. А тут просто мне повезло несказанно. Была, во-первых, у нас Римма Николаевна Успенская, которую я вспоминаю с благоговением. Римма Николаевна привила мне русский язык. В отличии от других, она перестала обращать внимание на мои запятужки, она меня научила грамотности. Потому что она в какую-то секунду, она меня спросила: «Скажи мне, а почему ты вот эти. Вечно ты ставишь запятые не там, какие-то тире, многоточия?». Я ей попытался это объяснить, не зная терминологии. Я ей сказал: «Ну, я так слышу!». И она мне сказала: «Батюшки, так это авторские знаки?» Я ей сказал: " Ну, наверное." С этой секунды всё. Она меня прикрыла абсолютно. Никогда мне не говорила ничего. Ну, какие-то ляпы, где деепричастные обороты, конечно, она там чего-то мне делала замечания, но в основном грамотность. Она была потря... Она была учитель от Бога. Мы её обожали. Несколько поступков, это вечерняя школа. Значит, я работал на заводе у Туполева, почтовый ящик 116. Кстати, я здорово работал. У меня просто приляпаны руки по металлу, невероятно. В правильное место приляпаны. Я очень хорошо работал.

Д. Берлин: А это осталось, вот эти навыки остались?

Л. Якубович: Да. У меня дома даже станок есть.

Д. Берлин: И Вы можете, Вы работаете на этом станке?

Л. Якубович: Абсолютно. Я могу выпилить чего угодно, выточить чего угодно. Накрутить куда угодно резьбу. Вообще, по металлу...

Д. Берлин: Вы ещё и токарем были?

Л. Якубович: Я начал работать токарем, потом слесарем, потом электромонтажником по грузоподъёмным устройствам, и дорос, по-моему, до 7-го разряда. Это был очень высокий разряд. Лифты, там, подъёмники разные, краны. Вот.

Д. Берлин: Вообще странно, правда? Обычно, или ты гуманитарий, или ты технарь. А у Вас вот такая тяга к русскому языку и к литературе. И в тоже время у Вас руки растут правильно.

Л. Якубович: Неправильно. Это неправильно...

Д. Берлин: Нет? Неправильное наблюдение?

Л. Якубович: Неправильно. Нет. Оно, либо человек творческий, либо не творческий. А как он есть творческий, так это относится к кому угодно. От уборщицы до генерального конструктора. Не имеет значения. У отца был приятель, очень хороший конструктор, вероятно. Я тогда не знал, чем он занимается. Он мне однажды всё это объяснил. Он говорит: «Даже если бы я завтра работал дворником, я бы послезавтра придумал бы какую-нибудь себе механическую метлу, чтобы руками не махать. А потом придумал бы какую-нибудь машину, на ней бы ездил, а она бы двор подметала». И это очень правильное определение. Ну, короче говоря. Так вот, Римма Николаевна однажды, значит, сказала: " Не плохо ль бы нам съездить в поход?«. «Ну, хорошо», — сказали мы все хором. «Поедем в поход». Она говорит: «Нужны деньги». «Сколько?». Ну, сейчас я там не помню. По двадцать рублей. Одно условие. Дома не брать, из зарплаты не брать. Мы говорим: «Ну?». Она говорит: «Будем зарабатывать». Вместе с нами, мы провели... Она сидела вместе с нами. У неё дома, провели большое совещание. Позвонили куда-то, сейчас я даже не помню, как называлась эта фирма. Короче говоря, неделю по ночам мы чистили, вместе с ней, чистили снег на платформах. Московской железной дороги. Мы ездили ночью на какой-то дрезине, нас довозили до каких-то станций. Нас распределяли по платформам, мы кололи лёд, счищали. Получали, я там не помню, два рубля за ночь, или пять рублей. Я не помню. И заработали деньги, и она работала вместе с нами. Она была потрясающая.

Д. Берлин: Слушайте, это вообще фантастика.

Л. Якубович: Фантастика...

Д. Берлин: Это же всё было в Москве

Л. Якубович: Через много лет я познакомился с её сыном, и это ещё одно счастье. Ну, просто лет через 30, наверное, или 40, когда я школу закончил. Глеб Успенский, он один из совладельцев «Вагриуса». Издательства. Это её сын. Так случилось, счастливый случай. И когда я Глебу принёс свою книжку, мы совершенно обалдели от радости. И он мне сказал вот. Римма Николаевна — светлая память.

Д. Берлин: Да. Вообще, это правда, очень интересно.

Л. Якубович: Так что везло мне не сказано. Вероятно, из-за них во многом. Это скорей желание объёмно объяснить, что с нами происходит. Вообще, жить объёмно. И не только там сочинения писать, а ещё это сочинение представлять в лицах. Так у нас было принято. И это замечательно. Потом был институт, который я обожал совершенно. Потом был КВН, это вообще гигантский кусок моей жизни. Едва, едва ли не любимый. Потому что, если подумать, сколько из КВНа вышло замечательно талантливых людей? Мы можем перечислять бесконечно. Хайт и Курляндский, Генаша Хазанов, ну просто... Ну, я даже не могу, ну в общем... Едва ли... Все кто играл в КВН, почему-то, на каком-то основании бросали основную работу. Алик Аксельрод, Саша Масляков. И это, это были какие-то совершенно радужно счастливые годы. И, кстати, они очень много дали, потому, что совершенно исключили из жизни звёздную болезнь. Как-то это, как...

Д. Берлин: Да. Вот как-то это к Вам совершенно не прививается.

Л. Якубович: А, если Вы вспомните, по тем временам КВН, ну как потом уже говорили, как «Сага о Форсайтах», как «Семнадцать мгновений весны». Значит это сезон 65-ый...

Д. Берлин: Нет. Вымирало всё...

Л. Якубович: 71-ый год. Ну, как? Падала преступность когда шёл КВН.

Д. Берлин: А помните, когда было объявлено по телевидению летом: «Кто сейчас приедет в валенках»...

Л. Якубович: Это ВВВ. С этого всё началось. Это «Вечер весёлых вопросов» в МГУ. И я Вам даже скажу это, по-моему, 60-ый, или 61-ый год...

Д. Берлин: Я ещё училась в школе. Да...

Л. Якубович: Вечер весёлых вопросов, который был, ну, в студенческом театре МГУ, на манеже. И телевидение приехало, вообще говоря, их снимать, чем там занимаются и веселятся студенты. И их попросили, на беду свою, какой-нибудь вопрос для телезрителей приготовить. И они сказали: «Что кто через час приедет одетый в валенки, в шубах, и в шапках, тот получит, толи бутылку шампанского, толи самовар»...

Д. Берлин: Вот что-то такое. Ну, Москва то поехала!

Л. Якубович: Как, перекрыли движение на Манеже. Вот это мы всё наблюдали, потому что мы там были, и конкретно перекрыли движение на Манеже. Несколько тысяч человек...

Д. Берлин: А как Вы думаете сейчас бы поехали?

Л. Якубович: Поехали бы.

Д. Берлин: За бутылкой шампанского?

Л. Якубович: Нет. Не поэтому. А, людям надо веселье. И людям очень хочется какого-нибудь праздника. Пусть даже маленького.

Д. Берлин: Вы знаете что? Людям надо веселье. Но вот Вы, помимо того, что Вы даёте им веселье, конечно, каждую неделю. Но, Вы даёте им такой, такой кусочек доброты. Вот в связи с этим у меня вопрос. Я же прекрасно понимаю, зная, зная Вас, что тексты Вам не пишут. Вы, как бы, сами в состоянии произносить слова, да? И вот то, что Вы говорите после программы... Во-первых, там трудно что либо написать, потому что, это рождается, это диалоги, и что Вам скажет каждый вставший за этот стол, крутящийся. Это, это даже трудно себе вообразить. И что Вам подарят, и что на Вас наденут. Это всё, это всё очень спонтанно, и представить себе очень трудно. А вот скажите, как родилось, вот то, что Вы говорите после окончания каждой программы? Вот эти буквально два слова? Два слова буквально? Какие молодцы ребята операторы, что они Вас «не режут»! Что они не отключают. Что они дают... Вот Вы видите, Вы вот, Вы даже, даже не понимаете о чём я говорю! Что они дают Вам сказать. Когда Вы говорите: " Мы прощаемся там, на одну неделю«, я не могу дословно. Потому что каждый раз, всё равно это какая-то... Другие какие-то слова, но смысл их один. И дай Бог, Вам на эту неделю. И дальше Вы говорите, то, что Вы говорите.

Л. Якубович: Ну, да...

Д. Берлин: Вот зачем Вы это делаете, скажите? Передача закончена. Это не делается ни в одной программе. Самыми популярными ведущими. «Мы заканчиваем на сегодня, до свидания, прощаемся, до свидания». Зачем Вы это делаете?

Л. Якубович: Я не смогу ответить на этот вопрос. Во-первых, как это не покажется странным, человек в бабочке ко мне отношения не имеет. Это совершенно другая история. Существование там внутри, равно как существование на сцене или в кадре, никакого отношения... Ну, или имеет небольшое отношение к персоне, которая жила, и существовала, и будет существовать до и после. Но, наверное, так. В таком настроении, в такой эмоции нахожусь. Не больше. Ничего особенного...

Д. Берлин: Ну, то есть, что называется, душа просит? Ну, так, если попросту говорить...

Л. Якубович: Ну, может и так. И потом, к сожалению, если бы, хотя бы... Ну, это я так, тихая мечта. Это даже не мечта. Если бы кто-нибудь, хотя бы раз, увидел бы вообще это от начала до конца. Потому что, запись программы идёт приблизительно 2 часа с копейками. В эфире 48 минут. Теряется очень многое, теряется в основном эмоция. Иногда довольно жёстко остаётся вопрос — ответ. Иногда кажется, что это жёстковато. Иногда это, монтажная, монтажное обозначение того, что там происходит. Иногда приводит к потере этой эмоции. Потому что, иногда бывают вещи замечательные. Я очень хорошо помню. Это, причём, не единичный случай. Дети меньше зажаты чем взрослые, но, тем не менее, иногда они зажимаются. Но, был когда-то случай, он канонический, и мне очень жалко, что об этом... То есть, не правильно. Мне жалко, что в этом смысле никто не знает об этом. И меня мама этого малявы, ему лет пять, наверное, попросила чтобы я ему дал возможность спеть. А он никак. И уже губы трясутся, и уже это... У нас не бывает остановок. Запись начинается в 12, в 12.01 лучше ко мне не подходить, я могу устроить невероятное. У меня начало в 12. К телевидению это имеет мало отношения...

Д. Берлин: Мало. То есть, никакого?

Л. Якубович: Начало в 12. Никакой громкой связи нет вообще. Идёт работа. У меня своя работа, а у Вас работа это качественно снять. Я, ни Вы под меня, ни я под Вас подлаживаться не будем. Давайте жить самостоятельно. И это до конца! Ни, ни разу никто по громкой, ну, бывает, конечно, там: «Аркадьевич, извините, там. Мы меняем кассету. У нас там прибор вылетел», — ну, бывает. Короче говоря, вот у него губы трясутся, всё. И это было за 20 лет, ну, может, два раза в жизни, я говорю: «Стоп». Беру его за руку, и говорю: «Пойдём мороженное есть», мы с ним ушли из студии. Я говорю: «Никто не уходит». И мы с ним пошли, дошли до буфета, мороженного никакого не было, какое-то пироженое мы купили. Мы шли по коридору. И это, и о, мы рассказывали, я чего он боится, народ, а мама где, а это, а папа, и всё... И мы так это... Я говорю: «Знаешь чего? Ты мне-то можешь спеть? Чего вот мама то говорила, что ты петь можешь? Я же ничего?» И он мне начал петь, и всё. А впереди режиссёр стоит. И я кивнул головой, она пулей в аппаратную. И мы шли по коридору, и он себе пел, и так мы вошли в студию, и так он дальше всю эту песню, и допел до конца. Естественно, в эфире остался только этот куплет, который он в студии допел.

Д. Берлин: Вот это и есть мастерство.

Л. Якубович: Но, сама по себе... Это не мастерство. Сама по себе ситуация...

Д. Берлин: И человек.

Л. Якубович: Ну, а это...

Д. Берлин: Помноженное. Вот это вот всё... Так оно и есть...

Л. Якубович: Видите надо... Ну, правильно, ну, надо же понимать, что результат это не я. А результат, ещё во многом из-за того что они приехали. Но, они же приехали! Весь смысл, весь смысл этой истории, и я это говорю каждый раз. Я говорю: «Ребята. Чёрт с ними с машинами. Ну, уж совершенно чёрт с ними с этими словами. Ну, подумайте, взрослые люди, в серьёз, по буквам угадывают слова! Это диагноз. Ну, отнеситесь к этому... Абстрагируйтесь. Мы могли сидеть за столом, и разговаривать, кто, где живёт. Я бы брал у Вас интервью. Это такой способ. Ну, крутите барабан между делом, ну, и слава Богу. У Вас одна задача. Вы для этого приехали. Прошу запомнить как „Отче наш“, говорю я 20 лет подряд. Попробуйте от этого получить удовольствие. Всё. Нет другой задачи» И с этими словами мы идём в студию. И, насколько они получают от этого удовольствие, настолько они же, как и все остальные, получают... Ну, пусть маленькое, но удовольствие, когда смотрят на это по телевизору. Иначе не будет. И мы с Владом однажды договорились. Он сначала упирался, топорщил усы. Я ему сказал, что эта штука через полгода исчезнет из эфира. Вот это не бывает, это, это глупости. Потому что-либо там надо, там, сто миллионов, что бы было на барабане, тогда будут смотреть, кто это выиграл. Либо давай переиначивать. Я ему предложил, давай бросим эту историю, про то, во что играют. Давай будем делать передачу про то, про тех, кто в это играет. Мгновенно всё поменялось. И так оно до сих пор осталось. Никакой такой особенной заслуги в этом нет, просто ситуация так сработала. Вот. И теоретизировать по этому поводу тоже нелепо. Это же, как сказать? Это развлекалка такая.

Д. Берлин: Неправда, Ваша! И, это программа самая что ни на есть, социальная, политическая программа, без которой, я не знаю... Это то малое, что осталось в нашей стране, я всё равно говорю в нашей стране. Что может нас объединять! И сейчас, учитывая, что наша аудитория стомиллионная, ближнее, дальнее зарубежье. Это как никогда правильно. И я знаю точно, вот потом, пожалуйста, напишите на нашем сайте, что Вы думаете по этому поводу? Нет. Не по тому, что Леонид Аркадьевич со мною спорит. Ну чего он будет спорить? Он человек умный, здравый. Вот поменяйте, поставьте длинноногую девочку ведущую, красивую, или мальчика, передачи не будет!

Л. Якубович: Ну, ладно, ладно...

Д. Берлин: Она закончится. Должен быть человек, которого любят, которому верят. И этот мальчик, который спел Вам песню, он спел её Вам! И дети. Даже то, что остаётся в эфире... Я Вас смотрю! Чего вообще Вы мне рассказываете? Я Вас смотрю. Я прихожу усталая, задёрганная. И мне вообще, вообще всё, всё. Не мил белый свет. И я включаю в пятницу " Поле чудес«, и я смотрю, что Вы делаете с этими детишками. И я, и я получаю... Вы знаете, вот какая-то отдушина. Честное слово.

Л. Якубович: Могу я обратится к Вам с просьбой? Нельзя ли перейти к какой-нибудь другой теме? Не могу больше об этом говорить.

Д. Берлин: Значит, хорошо. Всё. Мы на эту тему больше... Мы просто улетаем. Мы переходим к самолётам. Откуда самолёты? Скажите. Это правда, что Вас привёл впервые Юра Николаев?

Л. Якубович: Да. И у меня есть огромный такой рассказ, по этому поводу, как я учился летать.

Д. Берлин: Нет. Но, сначала надо захотеть. Нет. Ну, мало ли, меня тоже водили куда-то...

Л. Якубович: Ничего я не хотел...

Д. Берлин: Мне это не интересно, я не пойду...

Л. Якубович: Во-первых, я там никогда не был, и мысли у меня никогда в жизни по этому поводу не возникало, вообще. Я никогда не хотел быть лётчиком.

Д. Берлин: Ну, а что, а почему?

Л. Якубович: Я хотел быть дворником!

Д. Берлин: Так. Понятно. В наше время это как раз...

Л. Якубович: Нет...

Д. Берлин: Это во времена нашего детства...

Л. Якубович: Конечно...

Д. Берлин: В этом что-то было, конечно...

Л. Якубович: Абсолютно. Как мы стояли в очереди? У нас был дядя Серёжа, и он каждому давал поливайку, эту шланг и мы поливали двор. Ну, как? Это счастье.

Д. Берлин: Ну, хорошо, а самолёты? Ну, откуда в Вашей жизни появились самолёты? И, насколько я понимаю, серьёзно?

Л. Якубович: Юра привёл меня туда, и это закончилось бы в этот день. Ничего особенного такого бы не было. Но, у меня не вышло. А это происходит у меня в жизни всегда...

Д. Берлин: Вы «лев».

Л. Якубович: И я завёлся. При чём как он летает... Я же вижу, что это... А меня потом посадили, отдали мне штурвал там на прямой...

Д. Берлин: Страшно было? Вот честно?

Л. Якубович: Да не было мне страшно, ничего. Просто нервное напряжение было такое, что я взмок от затылка до того места на котором сидел. И я не могу это удержать. Причём, я вцепился в штурвал, у меня белели пальцы. И я это не могу это держать совершенно. Раз, два, три, ничего не получается. Ну, как, он же только что летал, он же такой же, как я, ну, так же не может быть? Я стал ходить. Три раза в неделю я ездил на аэродром. Ровно в «Троицу», кстати, знаменательно было очень. Я вообще не собирался ни куда вылетать самостоятельно. Но, инструктор ко мне привязался, ну, так положено просто. Ну, мне надо лицензировать уже, когда-нибудь. Хотя бы, на самолётовождение. Я должен...

Д. Берлин: Положено инструктору привязаться, к тому, кого он учит?

Л. Якубович: Нет. Нет, дело не в этом.

Д. Берлин: Вы нам не рассказываете...

Л. Якубович: Существует определённый, определённый порядок. Когда тебя научили. Вот, с инструктором ты отлетал сколько-то часов, после этого тебя выпускают самостоятельно. И тебе надо записать в книжку, что самостоятельных полётов выполнено столько-то. После этого тебя могут лицензировать, на право управления самолётом. Ещё летать только вокруг аэродрома. Нипочём я не хотел, зачем мне это надо, ну, зачем? Я каждый раз спрашивал. Ребята, ну, что Вы привязались ко мне? Тут хоть есть с кем поговорить. Ну, я летаю, и летаю. Ну, на черта оно мне? Ну, в общем, я вылетел в «Троицу» самостоятельно. Я очень хорошо это помню. Я прокрутился там три круга, сел, зарулил... А тогда, это 94-ый год, 95-ый... Пустой аэродром вообще, паутина кругом, кошмар!...

Д. Берлин: А, они ещё, и частных не очень много было?

Л. Якубович: Никого не было. Два самолётика стояло.

Д. Берлин: Ну, и всё. Вылетел один...

Л. Якубович: Как, нет!...

Д. Берлин: Самостоятельно поставил точку?

Л. Якубович: Нет. Нет. Всё знаково! Всё из прошлого времени, всё так должно быть. Как понабежали ото всюду, с веточками вербы. И сунули мне в руку пачку " Беломора«. И я её вскрыл. И всем отдал по папиросине, и все выкурили. И потом стали меня качать. Потому что, первый, самостоятельный вылет! Вот это я запомнил! Это... То есть, как бы сказать? Меня приняли учеником.

Д. Берлин: Но, с тех пор появилось вот это вот желание обязательно летать?

Л. Якубович: А там что называется, уж, извините за это определение, меня «посадили на иглу». Это абсолютная наркомания. Совершенно. Без этого жить нельзя! Это, из какого-то странного ряда. Я иногда много раз... Иногда. Много раз я себя спрашивал, полвосьмого утра. Воскресение, снег, хмарь, дождь... Или вообще солнце? Чего, куда я еду? Ещё у меня глаза не открылись, зачем мне это надо? Но, я не могу без этого жить!

Д. Берлин: Подъезжаете, видите его, и всё?

Л. Якубович: Да не в этом дело. Я не могу жить. И мне в детстве, с очень маленького возраста. Мне снился запах бензина. Я хотел в кабину. Я умирал от этого. И вот ровно так же, по ночам, мне снится, что я летаю. И тогда надо вставать и ехать на аэродром. Это ощущение невероятное. Вот, как сказать? Это на самом деле такая благоприобретённая болячка. Жить без этого нельзя.

Д. Берлин: То есть, Вы можете сказать, что это довольно большая часть Вашей жизни?

Л. Якубович: Как это, это моя жизнь! Это просто физически моя вторая жизнь. О которой мало кто знает. Ну, как? Мы закончили Калужское авиационное училище. Тоже, худо-бедно два года. И ещё 30цать суток, в учебно-тренировочном...

Д. Берлин: То есть Вы профессиональный пилот?

Л. Якубович: Ну, в учебно-тренировочном отряде в " Быково" мы отсидели 30цать суток. И выпустились вторыми пилотами на ЯК40, между прочим. А там 36 пассажиров. А потом ещё переучились на вертолёты...

Д. Берлин: Вы налетали сколько?

Л. Якубович: У меня часов то где-то тысячи полторы... Это кстати, это не имеет значения, с какого-то времени. Штатные пилоты должны иметь лётную книжку, и заполнять её. Отсюда рождается квалификация, отсюда рождается повышение классности. Пересадка с правого сидения на командирское левое, и т. д. Мне же это ничего не надо. Мне бы только подлетнуть. Мне бы только уколоться бы.

Д. Берлин: А Вы когда-нибудь пробовали, как это сказать? Хотела сказать вести... Как сказать, своих друзей, в самолёте?

Л. Якубович: Было несколько раз. Мне те... Я очень многих привёл на аэродром. Очень многих. И Юрочку Володича, и Кеосаяна Давида я привёл на аэродром. Который ещё более сумасшедшие, чем я. Он мгновенно стал вытворять что-то невообразимое, он стал ходить на эшелоны. И т. д. Вот. И до сих пор он, совершенно заводной человек. Ну, просто. В абсолютный анабиоз он впал.

Д. Берлин: А у Вас есть свои пристрастия?...

Л. Якубович: Теперь вертолёт. Это, конечно, сказочное удовольствие. Тем более, что у меня... Бог мне дал таких учителей. И сейчас. Ну, это просто поразительно, как мне повезло! Потому что у меня учитель, герой России, генерал-лейтенант. То, что он делает с вертолётом? Ну, как Вам сказать? Это если бы я, например... Ну, так можно восхищаться Моцартом или Пушкиным! Ну, можно только восхищаться, потому что повторить это всё равно нельзя. Неможно, даже теоретически, писать так легко разговорно, как писал Пушкин! Потому и нету больше никого, что бы кто-нибудь так писал. Вот он так держит за ручку вертолёт. Я наблюдал со спины, конечно. Но, тем не менее. Это что-то фантастическое. Ну, вот так Бог дал. Легендарный совершенно человек, у которого потрясающий позывной. Он прошёл всё. Он герой России, он прошёл войну, и не одну. Боевой офицер, и до сих пор он служит в спецподразделении. У него позывной " Маэстро". То есть фильм прошёл...

Д. Берлин: Но, он и правда " Маэстро".

Л. Якубович: Фильм кончился. И этот киношный, придуманный образ, живёт до сих пор. Поразительная история. Я просто, я счастлив, что я с ним знаком. И он мне так теоретически объясняет, как чего. Я стою за спиной и смотрю, как он это делает...

Д. Берлин: Не посодействуете нам пригласить его в студию?

Л. Якубович: Мне надо спросить...

Д. Берлин: Мы можем подъехать?

Л. Якубович: Нет. Я ещё раз говорю. Он действующий генерал, в спецподразделении. А я, честно сказать, я не знаю насколько он публичен. Но, спросить, я спрошу.

Д. Берлин: Ну, да. Потому что он действительно, вот это, он тоже Мастер. Вот это действительно Мастер.

Л. Якубович: Вы поймите. Вы когда это всё говорили, в прямо... Я не стал перебивать, но ко мне слово Мастер, отношения не...

Д. Берлин: Нет. Вот тут...

Л. Якубович: Подождите...

Д. Берлин: Вот тут, на правах ведущей, Вы же тоже ведущий? Поэтому Вы меня понимаете. Вот не надо! Не надо ничего мне возражать! Понимаете? Потому что я говорю искренне. И слушатели мои знают, что я не вру! Я говорю искренне. Вы действительно Мастер...

Л. Якубович: Да, подождите...

Д. Берлин: Потому что Вы делаете на телевидение — это мастерство! И подождите. Давайте уйдём от любимой мною, и может быть немножко Вам поднадоевшей темы " Поле чудес«. Не люди, а тема. Поймите правильно, уважаемые слушатели. Мне вот о чём хотелось с Вами поговорить. Я ловлю, так иногда по программам, фильмы, документальные. Где Вы — автор сценария, закадровый, закадровый текст у Вас. Да, да, да. Вы это делаете как? Вот, потому что это Ваши друзья? Вы же не делаете это для того что бы заработать денег?

Л. Якубович: Нет. Ну, во-первых, произошла ошибка. А я её, это моя ошибка, и я не дотянул. Изначально придуманное название, которое родилось от философии того, что мы хотели делать, последние 24 часа, несколько искажает смысл... И повторяю это моя ошибка. Потому что для меня. Я так подумал вдруг, что в этот, в последний час, может быть в последние минуты. Перед человеком проскакивает вся жизнь. Меня интересовало это в первую очередь. А рождено это было от абсолютного... Ну, какой-то, какого-то тяжёлого, тягучего, грустного состояния, в которое впадает любой, если узнает как уходили великие. Люди, которые дарили радость, столько лет. Стольким людям! Уходят, ну, просто, не в бедности, но в нищете в абсолютной. Это какой-то кошмар! Где-то в домах престарелых, брошенные совершенно. И бывают, конечно, исключения. Но в массе своей, что-то невероятное, с тяжёлыми болячками... Это невозможно просто, невозможно. Это неправильно! Ну, человек при жизни уже поставил себе памятник, во всяком случае, заслужил этот памятник. И так оно и должно быть. И я вдруг в какую-то секунду решил, что надо делать какой-то, наверное, пантеон великих людей. Как Новодевичье кладбище. И где-то, и, что бы это был очень красивый парк. Как во всём мире. И там стояли бы... И люди приходили бы туда, смотрели бы на эти фигуры. И вспоминали бы этот образ. Даже, может, не самого человека. Но, то счастье, которое он им дарил. Вот этот образ. Как Тихонов мне однажды сказал. Вот великого мужества был человек! Он мне сказал: «Знаешь Лёньк, я к тебе не приду». Я говорю: «А почему?». Он говорит: «А я хочу, что бы меня запомнили таким!. То есть. Ситуация же потрясающая совершенно. Это... Я не хочу никого разочаровывать. Они меня помнят, вот Штирлицем. Вот таким они меня помнят. И он должен навсегда остаться таким. Он не может поменяться, он даже постареть не может. Он не может болеть. Ничего не может. Ну, как, как картина. Это совсем не портрет Дориана Грея. Это просто вот навсегда оставшийся образ. Как Монна Лиза. Вот так я Вам скажу. И в этом конечно великое мужество и мудрость. И терять это нельзя. И надо... Как сказать? С каждым таким ужасным уходом... Это не только они теряют. Но это мы все теряем. Это уходит совесть! Если этого ничего нету, то уходит советь. А её и так-то осталось... Вы знаете...

Д. Берлин: Да она, она в общем почти ушла... Нет...

Л. Якубович: Из-за этого, из-за этого я, захотел делать этот фильм. Но, к сожалению...

Д. Берлин: Это цикл?

Л. Якубович: Ну, цикл. Ну, и в этом была ошибка. Надо было делать там, не знаю, три четыре фильма в год. Больших, хороших фильма. А этот конвейер, там четыре фильма в месяц, со словом, которое я не приемлю и не люблю, формат. Это я не понимаю, что это такое... То есть. С точки зрения планирования, наверное, это правильно. Но, это всё-таки искусство? С совершенно сумасшедший, влиятельной силой. Это же потрясающая история, когда какая-то штука влияет на людей? Надо же к этому так относится?

Д. Берлин: Но, был колоссальный рейтинг?

Л. Якубович: Ну, я понимаю. Но я чуть, я её в последнее время чуть не закрыл. Правда может быть, это всё заново начнётся? Ну, просто я, я устал от формата, и я не хочу никакого события. В эту секунду, обязательно от меня требуют, что бы обязательно что-то произошло. Не знаю чего. Хоть крыша упала.

Д. Берлин: Вы знаете, вот Вы говорили о Тихонове, вот это вот буквально минутку я отвлекусь. У меня в юности осталось это ощущение, мне было дано задание, да? Взять интервью. У Тихонова. Когда прошло «17 мгновений». И я пришла к нему, и он открыл мне дверь, и я увидела Штирлица. Вы понимаете, что со мной было, да? В возрасте 20 с небольшим... Я просто... У меня... Я даже не могу Вам передать, что со мной было, да? Прошли годы, много, много, интервью я как-то взяла, что-то такое прошло, потом мы встретились с Вячеславом Васильевичем, он читал в военной программе «Ты помнишь, Алеша, дороги смоленщины?» Это был другой Тихонов. И, наконец, я посмотрела фильм Сергея Урсуляка «Сочинение на тему Победы». Это был совсем другой Тихонов, он был старенький, но он все равно был гениальный. Поэтому, мне кажется, что тема, которую Вы предложили, и которую Вы делаете, вот мне так кажется, не знаю, как опять же, скажут наши слушатели, в ней большой смысл. Очень большой!

Л. Якубович: Да я же не об этом! К сожалению, у меня нет возможности сделать так, как я бы хотел сделать. И из-за этого я не очень доволен этой работой!

Д. Берлин: А вообще Вы бываете довольны?

Л. Якубович: Никогда! Во-первых, я никогда не видел себя по телевизору...

Д. Берлин: Ну, хорошо, а на бильярде?

Л. Якубович: Ну, это удовольствие! Это совершенно другая история...

Д. Берлин: Но Вы бываете довольны? Вот там вот Вы...

Л. Якубович: Так это, еще раз...

Д. Берлин: Блистательный, Вы обыгрываете...

Л. Якубович: Ну, ладно...

Д. Берлин: Бывает такое? Да. Мне рассказывали!

Л. Якубович: Да, ну, ладно!

Д. Берлин: Некоторые вообще с Вами и не пытаются...

Л. Якубович: Опять мне повезло несказанно. Потому что, когда мы попали в 91-ом или 92-ом году в маленькую бильярдную на Динамо, это просто мы зашли погреться, Влад, Лёня Ярмольник, и я. Мы просто погреться зашли, но я вообще понятия не имел, что такое бильярд. И они не знали, это маленькая, в подвале. В полупустынном этом подвале, в темноте. Ну и... Столы какие-то красивые, сукно зеленое...Мы там минут 15 поиграли, Влад сразу бросил это занятие, Влад всегда мог заниматься только тем, что у него получалось лучше всех. Мы с Ленькой в это вцепились совершенно. Надо Леньку просто знать. Это потрясающе! Этот видит насквозь на много лет вперед! Он тут же пошел договариваться, как купить стол и сколько это стоит. А остался учиться, и мне повезло, конечно, несказанно, в очередной раз. Там были два человека: Володя Никифоров, ну, Владимир Павлович и Георгий Степанович Метасов. Но Метасов — бог! Существует понятие «бог в бильярде».

Д. Берлин: У которых Вы учились?

Л. Якубович: Вот он меня учил. Учил, даже не столько играть, сколько вообще... Он вводил меня в этом мир, это очень странная история. Это очень. И из-за этого я остался, как я вот остался, там, из-за Димы Сухарева, предположим, я остался в авиации, ну, и так дальше, из-за Николая Федоровича, там, из-за людей, которые меня там дальше учили.

Д. Берлин: Вообще, я так смотрю, что решающее значение в Вашей жизни имели и имеют люди.

Л. Якубович: Всегда!

Д. Берлин: Не обстоятельства, а вот люди. А потом уже все остальное.

Л. Якубович: Я в этом смысле, невероятно поддающийся человек, и сколько раз я потом, я страдал из-за этого, мгновенно влюбляюсь в кого-нибудь, и иду за ним, я вообще, в жизни своей я ведомый. Я не ведущий. Я обожаю людей, которые что-то умеют делать лучше меня, мне это безумно нравится, мне жутко хочется...

Д. Берлин: И никакой зависти?

Л. Якубович: Как? Обязательно! Я должен этому научиться! Было огромное количество потрясающих совершенно людей! С которыми меня Бог сводил просто, из всей своей жизни я туту как-то перечислял, пять человек. Ну, подонистых таких, которые предали и так далее. При чем они, как сказать, они несчастные люди. Серость ужасно агрессивна. Они не могут просто, они такие, жизненные импотенты. У них никогда ничего не получается. И из-за этого, они гадят даже не со зла, они даже нагадить не могут. Ну, могут деньги украсть, ещ0е чего-то. Но не больше.

Д. Берлин: Но нервы попортят...

Л. Якубович: Всё, больше ничего.

Д. Берлин: И все, и на этом все, это действительно так. Вы знаете, у меня еще две темы, если можно. Одна — это литература. На эту тему я не могу с Вами не поговорить, и мне не простят слушатели, ну, вот узнала, у Вас книжка выходит. Что в этой книжке? Скажите!

Л. Якубович: Ну, вообще, все странно, и опять человек, встретился мне замечательный человек! Который прочитал, Ну, у нас была такая, такое рождество в Сибири, в охот хозяйстве, милейшие люди, просто, ну, просто милейшие! И было рождество, и под настроение, где-то часа два я читал свои стихи. Такую рождественскую ночь мы устроили. И там простые работяги, егеря простые, и так такие чистые и честные отношения, и мы пили, конечно, я читал стихи, просто из разных лет, просто из разных лет что-то все плыло и плыло. Потом я тут же на ходу про них стихи сочинил, и человек просто заставил меня. Сначала он меня убеждал, из этого ничего не происходило, потому что я отнекивался, как мог. Потом просто заставил меня собрать все вместе, и отнести в «Вагриус». Просто заставил меня, поэтому, на первой странице, написано, что, если бы, не Андрей Иванович Галушко, эта книжка никогда бы не вышла в свет. Он меня просто заставил. Там полкнижки это просто рассказы, но это первая книжка из, и вероятно, будет еще одна, потому что я туту же стал писать продолжение, но мне сказали — остановись! Это о людях, в которыми я встречался, о ситуациях о разных.

Д. Берлин: А рассказать есть что, это уж точно.

Л. Якубович: Наверное.

Д. Берлин: Конечно! А вот скажите, пожалуйста, ну вот нечего у нас здесь выпить, ну нечего, а хочется, честно вам скажу, хочется. Но нечего, а вдруг Вы что-нибудь прочитаете?

Л. Якубович: А я... Видите, дело в том, что, худо дело, я ничего не помню! Я... при чем...

Д. Берлин: Ну, не помните вообще четыре строчки не помните?

Л. Якубович: Дело в том, что очень многое и пропало! Из-за того, что я ничего не помню! Но я... Нет, я не вспомню.

Д. Берлин: Ну, давайте я, Вы пока немножко подумаете, все равно, может быть это придет...

Л. Якубович: Нет, не вспомню, не вспомню! Не, не, не, я это, как сказать, я абсолютно причем убежден, очень давно я убежден, что лично я ничего этого не писал! Это поразительная история! Кто-то двигает рукой, это совершенно точно! Потому что я потом переписываю написанное, я понимаю, что я бы этого написать не мог.

Д. Берлин: Мало того, что Вы — как Чумак заряжаете людей, да, раз в неделю, так еще Вы рассказываете о том, что то, что Вы написали, и будет издано в «Вагриусе», между прочим, и написано Леонид Якубович, это совсем даже не Якубович.

Л. Якубович: Я как ретранслятор. Что-то вдруг в какую-то секунду, вскакиваешь среди ночи, и ты начинаешь водить рукой, причем, оно пишется, я не могу понять этот процесс даже. Я не могу понять с какой-то фразы, с какого-то, вдруг начинается бесконечная... и тебя невозможно оттуда оторвать, и там жить лучше! Я люблю там жить.

Д. Берлин: А темы разные...

Л. Якубович: Ну, конечно, разные, и про детство, и про завод, и про войну, и...

Д. Берлин: Ничего не вспоминается?

Л. Якубович: Ничего не вспоминается, нет, это бессмысленно, я не вспомню!

Д. Берлин: Бессмысленно. Тогда Вы знаете, у меня к вам такое предложение, ну, вдруг, ну мало ли! Вот выйдет книга, приходите к нам еще раз, давайте ее запишем! Стихи! В исполнении автора!

Л. Якубович: Так уже диск записан. И еще аудиокнига есть. Ее писали, кстати, в этом доме, по—моему, здесь же на этом этаже, только в другом месте.

Д. Берлин: Какой Вы хитрый! Так уже значит и аудиокнига есть, да?

Л. Якубович: Но ее, ну, как бы сказать, я ее только записал. Там 6 часов записано.

Д. Берлин: Но это вся книга? Там вся книга?

Л. Якубович: Вся. 11 авторских листов, значит, это страниц...

Д. Берлин: Меня бы очень стихи интересовали, скажу Вам честно.

Л. Якубович: Ну, не вспомню я! Если б Вы сказали, я бы захватил.

Д. Берлин: Ну, поди знай, вообще, что это Вы... Вы знаете, у меня есть еще один вопрос, если можно. Я задаю его всем героям этой программы. Скажите, мастеру обязательно Маргарита?

Л. Якубович: Хотелось бы. Но, иногда Мастеру важнее одиночество. Потому что такой Маргариты ты не сыщешь, Маргарита — это ведь что? Это то, что «Доживем до понедельника». Одна строчка в сочинении. «Счастье — это, когда тебя понимают». Это же бесконечный для постороннего глаза идиотизм! Человек лежит на диване, ходит, сидит, и, в общем, ничего не делает. И мешает, кстати, всем спать! Ночами свет горит, шуметь нельзя, орет, когда звонит телефон, и вообще, разговаривать с ним невозможно, потому что, вдруг у него ложка застревает во рту, потом он бросает это, уходит в кабинет, потом он приходит обратно: «Папа, поиграй со мной!» «Давай!» «Подожди секундочку!» Потом он опять пропадает на полчаса. Это же мучительно для окружающих! Это любое творчество мучительно для окружающих. Это же, в некотором смысле, такая же болезнь, кстати, как алкоголизм, наркомания, и все, что другое. Жить с таким человеком очень трудно. И со мной трудно. Потому что бесконечно уходить в тот мир, еще ладно, самому возвращаться оттуда, но, когда тебя вытаскивают, это невыносимо! Это просто невыносимо. Очень трудно туда пробраться, даже через эту тонкую стеночку!

Д. Берлин: Так она нужна для того, чтобы уйти в тот мир, или, чтобы вытащила из того мира...

Л. Якубович: Она нужна, потому что она единственная, кто знает, чего это стоило, и понимает с кем она живет. Тогда это счастье, тогда это Маргарита! Если этого нет — лучше одиночество! Тогда надо иметь кабинет с толстыми стенами, и с сейфовой дверью, или, лучше еще где-нибудь чего-нибудь... Так все творческие люди поэтому удалялись, углублялись в уединение, и творили там. На людях трудно. Очень немногое количество... Я никогда не мог понять, как, например, работал Хемингуэй... В кафе... Что-то, груда народу, этот, абсент, который, я от одного запаху, у меня, я дурею совершенно, это ужас. Капли датского короля. И при этом, шум, гром. А как работают журналисты где-то? Кагал, крик, визг! Они, при этом, что-то там... Не понимаю! Совершенно не понимаю, поэтому... То есть, моя жена радуется страшно, когда она это читает, ей нравится, и у нее начинают блестеть глаза, и дочери моей нравится. Но при всем при это, это не стопроцентно — то, что называют словом Маргарита. Ну, как бы это, ну, да, ну, написал — молодец! Замечательно, слушай, мне так нравится, кстати... И дальше... Маргарита — это же придуманный образ, это такая мечта, до которой дойти нельзя и найти нельзя. Как горизонт. Поэтому, ну, ну, Маргарита — да. Так себе придумал. Я думаю, что и у него не было Маргариты. Поэтому, он ее так написал.

Д. Берлин: Спасибо вам огромное, я думаю, что, вот я о чем думала, вообще, весь это час, чем же еще Вы нас удивите? Скажите!

Л. Якубович: Я?

Д. Берлин: Ну, самолет, ну, парашют, ну, вот это...

Л. Якубович: Не-не-не, только вот без парашюта! Я попробовал нечаянно...

Д. Берлин: Но что-то, ну что-то же наверняка в Вас зреет! Вы встречаетесь со многими людьми. Что-то вам понравится, что-то Вы захотите сделать...

Л. Якубович: Вот я Вам скажу, по сути своей, я Обломов, конечно. И это, если бы не...

Д. Берлин: Обломов замечательный!

Л. Якубович: Да, это правда. Но если бы не эта всеобъемлющая лень, я в большой претензии к себе! И к случаю. Люди, с которыми я встречался, достойны того, чтобы о них знали. Это моя бесконечная лень, не дает мне возможности мне рассказать в том или ином виде, можно было это как-то пробить. Потому что, и те, кого я сегодня вспомнил, те, которых я видел на войне, на двух, это какие-то совершенно уникальные, книжные герои. Это не литературный образ.

Д. Берлин: Это вообще отдельная тема, которой мы сегодня не коснулись!

Л. Якубович: Совершенно поразительное взаимоотношение! Совсем, при чем, я точно знаю, что чем дальше от Москвы, тем чище отношения. Эти люди, я видел огромное количество людей, ну, достаточное, чтобы говорить огромное. 10 человек. Это очень много. С ну ля деревенские мальчишки. У которых ничего не было сегодня, то, что называется олигархия, но с потрясающей рабочей способностью. По 20 часов в сутки. При чем, «self-made man» — человек, который сделал сам себя. Я знаю человек 10 таких. Это поразительная история! Я видел человека, человека, который приехал в Москву, в день, когда они приехали, на следующий день я был дома, в пустой квартире, где стояла одна табуретка, человек, который создал министерство, равное, там, по могуществу, министерству обороны. Сам! Это все знают! Поразительно! Это просто счастье об этих людях рассказывать Если уже Бог дал возможность писать, надо писать. А — бах и падает занавес. Не пишется, и все. Ну, никак не пишется, я же понимаю, что это — глупость какая-то. Через 10 секунд возникает легкость.

Д. Берлин: Да, да... Тогда я Вам желаю, чтобы писалось! Потому что все остальное у вас есть. У Вас есть, конечно, поразительная любовь людей, поразительная, Вы сами это знаете, и я думаю, миллионы за вас молятся, искренне, искренне! Каждый, при чем, прибывая в своей вере. Но тем не менее, они Вас правда обожают, и Вы стоите того! Говорю Вам честно и откровенно. Леонид Аркадьевич, дорогой... (Сейчас, поменяйте быстренько и всё...Это будет последнее признание.) И пожалуй в этом основная сила ваша, я не знаю, Вы задумывались ли над этим когда-нибудь и задумывались ли над этим руководители Вашего канала, да? На котором Вы работаете, что сила-то ваша заключается в том, что то, что делают военные, дипломаты, ну, вообще, многочисленные люди, наблюдатели международные и просто наблюдатели, хорошие и плохие журналисты, желтые и красные, зеленые и голубые — они ничего не могут сделать, вот только Якубович. Который смотрит, вот сейчас говорю серьезно, вот поверьте мне, говорю серьезно, вот он смотрит, и я, человек, который прошел через многое, понимаете, через потери, через предательство, видя людей, которых бы лучше никогда не видеть, и сейчас, видя их наверху, благополучных, и всё в порядке, я смотрю в эти глаза, которые говорят: «Дай Бог, Вам! Еще на одну неделю!» И я верю ему, это я! А что же говорить тем вот нашим слушателям, которые живут, вот так случилось, по разным причинам, далеко от России, Вы представьте себе! Будучи русскими, говоря на русском языке, и они не могут говорить на русском, по разным причинам, что же говорить-то тогда о них! Об их реакции! Не говорите мне сейчас ничего! Я хочу сказать вам последнее! На этом столе, конечно же, должны были быть дары, но дары Вы видите раз в неделю. Конечно, мне бы хотелось, ну, хотя бы, какой-нибудь самолетик Вам подарить! Я не нашла, ну, честно вам говорю! Я не нашла! Мой муж, который родился в Вами в один день, и, который совершенно повернут, прости меня, Господи, на самолетах, он их собирает, он их сам собирает, будучи врачом, для этого пинцет, я не имею права взять из этой коллекции ни одной штучки! Меня убьют! Не могла! Очень многое хотелось бы мне приятное сделать для вас! Но, по сравнению с тем, огромным, приятным, что хочет сделать для вас наша огромная слушательская аудитория, это ничто! Большое Вам спасибо, за то, что Вы нашли время и пришли, пишите! Спасибо тому, кто водит вашей рукой! Спасибо от всех. Спасибо Вашему каналу, который понимает ценность такого кадра, и я хочу пожелать вам, чтобы Вам было комфортно в этой жизни! Во всех ее отношениях. Спасибо!

Л. Якубович: Взаимно!

Д. Берлин: Сегодня с нами был народный артист России, лауреат многочисленных премий, да? Правильно я говорю? Академик телевизионной академии. Да? Я должна это сказать! Конечно, журналист, настоящий журналист, и настоящий телевизионный ведущий Леонил Якубович. Мы прощаемся с Вами ровно на одну неделю Всего доброго!